В тайге | Печать |

Яблонский Николай Иович


На берегу Теи


В эту ночь так победно земля хороша,
Что в мечтах к небесам не стремится душа,
И оттуда, дрожа в очарованной мгле,
Даже звезды завидуют грешной земле...

А.Федоров


В легкой, небольшой лодчонке мы с тунгусом Иваном неслись перед вечером по течению быстрой, широко разлитой таежной реки Теи.

Около трех суток провели мы в глухой тайге за Теей, стреляя то глухарей на токах, то рябчиков на пищик, и теперь спешили добраться до солнечного заката хотя до уединенной избушки старика Семена, где решили заночевать с тем, чтобы на заре продолжать наш путь к Никольскому прииску, где я гостил в эту весну.

Иван, несмотря на быстроту течения, все-таки работал веслами, а я сидел на корме, направляя лодчонку.

Весна была в полном разгаре. Все островки, все отмели, все прибрежные низкие места залила Тея своими полыми водами. Стон стоит по тихим заводям от разнообразных криков бесчисленных стай пролетной птицы: во все стороны носятся табуны гусей и уток, налетая почти на выстрел на нас и сразу испуганно взмывая вверх и сворачивая в сторону; низко-низко, над самой водой, почти касаясь ее поверхности, как бы плывет огромный табун турухтанов, то свертываясь в кучу, то снова распрямляясь и развертываясь длинной лентой, переливающейся на солнце всеми цветами радуги; с левого, более низкого берега глухо доносится бормотанье влюбленных косачей; откуда-то издали слышатся трубные звуки лебединых кликов; у ключика, впадающего в Тею, мелодично посвистывают рябчики, да несколько штук таежных бекасов то и дело налетают на нас, со свистом пули прорезывая воздух.

Вот-вот спрячется весеннее солнышко за высокой сопкой; только еще один ярко-багровый край его виден; так и пышет этот край пурпурными лучами, озаряя окрест все возвышенности, причем вершины вековых кедров и лиственниц по хребтам покрылись точно кровью.

Молча мы едем с Иваном; да и не до разговоров нам вовсе: мы так устали за эту охоту, лазая по хребтам и сопкам высоким непролазной, девственной тайги, что только и помышляли о том, как бы нам поскорее добраться до избушки Семена и, попивши чайку, заснуть мертвым сном.

Уже недалеко: вот только мысок этот обогнуть, только заводь тихую проехать, а там, в глуши старой тайги, вдали от всех ее немногочисленных дорог, вдали от жилья и людей поселился старый Семен. Давно уже живет он там; десятка с два лет будет, а может и побольше, — кто его знает, когда объявился Семен в этом глухом месте тайги, на берегу красавицы Теи; Бог его знает, откуда и взялся он и что был за человек такой... Про паспорты да про документы разные, удостоверяющие личность человека, по тайге сплошь и рядом и не слыхивал никто. Да и кому какое дело знать, откуда и кто Семен этот самый?

Добро, живет он себе тихо, смирно, никого не трогая, промышляет рыбу из вод многоводной Теи да дичину и пушнину из богато населенной ею старухи тайги, а обижать — никого не обижает, даже от людей точно все прячется, сторонится, словно боясь на глаза кому-либо попасться; даже на ближайшие Енашиминские прииски редко показывается старик, разве уже порошку либо свинцу у него не хватит, — ну тогда и плетется Семен за этими необходимыми ему припасами на один из приисков, обменивая их то на рыбу, то на рябков, а то, бывает, и мохнатую шубу таежного владыки Топтыгина притащит. Но и на прииске странно как-то старик себя держит: все чего-то озирается, по сторонам поглядывает, даже говорит как-то иначе, точно шепотом, и, как только получит нужные припасы, сейчас же и назад, в тайгу марш; так уйдет с прииска, что никто и не увидит его. И деньжонки у Семена постоянно водились; как-никак, а все же таки немало зарабатывал он, продавая дичь, пушнину и рыбу; случалось, что и уголь жег или берестовые свечи заготовлял и поставлял на прииски.

Помню мое первое знакомство с Семеном. В ту же весну, только что вернувшись с роскошного глухариного тока в вершинах Каменного Ключика, сидел я у открытого окна своей комнаты и старательно чистил свою поработавшую в это утро на славу винтовку. Я уже почти окончил свою работу, как какая-то тень заслонила мне свет от окна; я взглянул и увидел рослую фигуру крепкого, точно скованного старика, остановившегося под моим окном и во все глаза глядящего на мою работу.

— Что тебе надо? — спросил я, нисколько не удивляясь появлению под моим окном совершенно неизвестной мне личности: много народу неизвестного, бесприютного по тайге шатается, — где их узнаешь всех.

— Ишь ты — закладная! — выговорил он тихо вместо ответа на мой вопрос и ткнул пальцем по направлению винтовки, которую я все еще держал в руке.

— А покажь! — добавил он, протягивая через окошко свою огромную, заскорузлую руку.

Я невольно отстранился от окна: Бог его знает, что за человек такой, — дай ему винтовку в руки, пожалуй, только и видел его с винтовкой вместе; тогда кричи, никого не докричишься: весь народ на работе да и до площади разрабатываемой не ближе полверсты будет.

— Чего сробел? Не надо, не показывай... Я так только... любопытно оно!.. — робко как-то, с проскользнувшей горькой улыбкой проговорил старик и пошел было прочь от окна.

Мне стало стыдно за свою недоверчивость; какая-то жалость к этой мощной старческой фигуре невольно охватила меня.

— Постой, куда же ты? На, гляди, сколько хочешь! — смущенно крикнул я ему, кладя винтовку на подоконник.

Старик вернулся, взял в руки мою винтовку и внимательно, повертывая во все стороны, начал разглядывать ее.

— Ловкая штука! — выговорил он, протягивая мне винтовку обратно. — А что, барин, не знаешь ты, бывает, где мне найти Якова Ивановича, управителя здешнего? — добавил он минуту спустя.

Я сказал, что по всей вероятности управляющий теперь находится на работах.

— Эко горе какое! Не больно охоч-то я по работам этим ходить: людно там больно! Другой раз должно прийти! — в раздумье проговорил старик.

Я спросил, зачем ему нужен управляющий.

— Видишь ты, дело какое, — порошишком я поиздержался малость, так вот хотел у него взять... снабжает он меня коли... Ну, а я ему за это рябков там аль рыбины свежей поставляю... Вот, парень, как бы ты к нам на Тею промышлять объявился, — ну, вволюшку бы тогда натешился: хошь глухаря аль рябца там, только за реку переправься, сколько хошь по тайге птицы вольной... А коли до гусей аль утвы ты охотник, ну, уж тут бей — не хочу: куда ни глянь по Тее — всюду бурун птицы прилетной... А то, может, тебе зверя желательно, — и этого предоставить можно, только подалее в тайгу уйти и со зверем будешь... Так-то! — закончил старик.

— Заходи-ка в комнаты, потолкуем, как на Тею к тебе добраться, — предложил я ему.

— Ништо, и здесь ладно. А ко мне тебя всякий приискатель доставит, Семена, что на Тее, спроси только.

Как я ни упрашивал его, он все-таки не зашел в дом, а, получивши от меня в подарок пороху и проговорив обычное: «прощенья просим», шмыгнул за угол дома, чуть не бегом перебежал по кладкам ключика и скрылся в словно расступившейся перед ним тайге.

Дня через три после этой встречи с Семеном, охотясь за Теей с моим постоянным в то время проводником — тунгусом Иваном, я разговорился с ним о Семене, и мы решили на обратном пути заехать переночевать к нему.

С разбегу врезалась носом наша лодчонка в низкий берег вблизи избушки Семена.

— Го-го! Семен! — закричал Иван, приставивши ладони рук ко рту и делая из них подобие рупора.

Со злобным лаем кинулись к нам навстречу две собаки Семена, помощницы в его таежном промысле, а в дверях избушки появилась рослая, еще до сих пор могучая, несмотря на годы, фигура их хозяина.

— Кого Бог дает, крещеные? — громко спросил Семен, останавливаясь на пороге и из-под руки разглядывая нас.

Я назвал себя.

— Милости просим, милости просим! Как попромышлял, барин, много ли добыл? — ласково улыбаясь, спросил Семен, подходя к нашей лодке и помогая Ивану выбирать из нее необходимую для ночлега кладь.

Я не пожелал спать в избе: ночь наступала такая тихая, такая теплая, ясная весенняя ночь, полная неги и ласки, что я решил расположиться на ночлег тут же на открытом воздухе.

Живо разгорелся большой костер с привешенным над ним моим походным котелком, в котором варилась уха из только что пойманных Семеном хариусов. Я полулежал на разостланной дохе вблизи костра и сосредоточенно любовался на окружающую нас картину и на суетящихся у огня Семена с Иваном.

А картина, действительно, была чудная, ни на одном полотне не увидишь такой! Весело потрескивая, змейкой пробегал огонь по наваленному в наш костер сушняку, заливая ближайшие предметы своим кровавым блеском; потемнело далекое безоблачное небо, звезды кое-где глянули на нем, не яркие звезды юга, что, как чьи-то недремлющие очи, глядят вниз на уснувшую землю, а звезды севера, более похожие на какие-то туманные, чуть яснеющие пятна на небе, среди этих сумерек северной таежной ночи. Тишь на тайге; заснула старуха, не шелохнется, даже легкий ветерок не пробежит по ее вершинам; так пустынно, так безжизненно-мертво, сказал бы я, было вокруг, если бы не эти вечные, подчас необъяснимые звуки заснувшей природы: то ветка сухая хрустнет, как бы под чьей-то осторожно ступающей ногой, где-то там, в тайге; то шелест, ропот какой-то несется оттуда; то вдруг загудит и покатится, рассыпаясь сотнями отголосков, сорвавшийся с прибрежной скалы камень и глухо шлепнется в глубокую воду реки; всплески какие-то, как от весел, то и дело несутся по воде; а то вдруг не то стон, не то крик сдавленный, жалобный пронесется по чистому ночному воздуху и замрет, растает где-то там, далеко в горах; гогочат за Теей по отмелям сторожевые гуси отдыхающих табунов, да с ближайшей заводи нет-нет да и сорвутся с тревожным, громким кряканьем и хлопаньем крыльев чем-то испуганные утки.

Еще выше, еще мощнее кажется при трепетном свете костра фигура старика Семена, тем более при сравнении с малорослым, как и все тунгусы, Иваном.

Я загляделся на эту спокойную, такую величественную, патриархальную фигуру Семена. Что-то скорбное, нехорошее в прошлом чудилось мне в его лице... Что он сделал такое? Какое тяжкое преступление совершено им, что он должен прятаться от людей здесь, среди глуши великой сибирской тайги? Мне почему-то страшно хочется узнать прошлое этого, ставшего для меня вдруг таким симпатичным, человека, хочется от него самого выслушать рассказ о совершенном им преступлении.

— Вот и ушица поспела! — проговорил Семен, обращаясь ко мне.

Похлебали мы вкусной ушицы из жирных хариусов, а потом и чайку попили и решили, что и спать пора. Семен принес сюда же, к костру, целый ворох мягких пихтовых душистых лапок; я устроил из них постель на славу и улегся, прикрывшись дохой. Иван недалеко от меня тоже смастерил себе какое-то ложе и, свернувшись калачиком, захрапел моментально.

Раньше мне сильно хотелось спать, а лишь только лег я на приготовленную мягкую, душистую постель, как сон, подобно дикой испуганной птице, слетел с моих глаз. Под влиянием ли окружающей обстановки и тиши таежной ночи прошел сон, или просто переутомился я сильно во время охоты, — не знаю, но только, сколько я ни вертелся с боку на бок, как ни желал уснуть, ничего не помогало. Бесцельно лежал я на спине, то глядя на небо и на тусклые звезды, то на Семена, задумчиво сидящего у костра и посасывающего по привычке свою коротенькую трубку.

«Отчего он спать не ложится?» — подумал я, невольно пристально вглядываясь в его фигуру, всю озаренную красноватым отблеском то ярко вспыхивающего, то как бы умирающего костра.

— Не спишь, барин? — обратился он ко мне.

— Не спится что-то, Семен! Подсаживайся сюда, ко мне поближе, да потолкуем.

— Ин быть по твоему, барин! Обожди, вот только сушняку в огонь подброшу!

Не знаю, как это случилось, но только в эту ночь, на берегу широко разлитой Теи, Семен, без всякого повода с моей стороны, рассказал мне свою грустную историю. Должно быть, очень сильно на душе у него наболело за все это долгое время молчания, а тут еще обстановка этой нежной, ласковой, как поцелуй любящей женщины, ночи, — нега, разлитая повсюду, лепет струек воды, — все это размягчило его сердце, заставило доверчиво отнестись к случайному, невольному исповеднику.

Вот что рассказал мне Семен.

— Давно уж это было, совсем молоденьким парнишкой был я в ту пору, годов двадцати, не более. В достатке жила наша семья: всего вволюшку, что по крестьянству требуется...

— Да ты российский, дедушка? — перебил я его вопросом.

— Нет, сибиряк, касатик. Ключами деревнюшка наша прозывается, в М-ом округе, под самой тайгой стоит. Теперь, поди, там и тайгу кругом повырубили, а в ту пору и раздолье же там было! И тогда я с винтовкой занимался, хотя и ругал же меня за нее родитель, да и как не ругать-то, коли ежели народ на пашню — пахать там, аль сеять, а я за винтовку, да в тайгу-матушку рябков стрелять. Ну, да и птицы же дикой в те поры было, доложу я тебе: бывало, осенью выйдешь это утром на улку, глядь — глухарь, другой, третий на осинке сидят под самой деревнюшкой...

И полюбись же мне одна девка нашего же села, Марьей звали, из себя такая рослая да красивая. Так вот и завладала она всей моей душенькой, как точно руками взяла ее: ни работа, ни гулянка не идет мне на ум; то, бывало, в праздник на улице парня не было веселей меня, песни ли петь, игры ли какие с девками затеять, — всегда я первый, а тут, на тебе, и на улицу я перестал ходить... Совсем околдовала меня Марья: ночей не сплю, — все либо лежу, очей не смыкаючи, либо по задворкам шляюсь, словно лихой человек какой-то. Винтовку свою я перестал и в руки брать: уж с коих пор в сенях весится, всю ее паутиной закрыло.

Так не так, а столковались мы с Марьей; поклонился я в ноги родителям своим; сватов, значит, по Марью заслали они, уважили сыну любимому; ну и сыграли мы свадьбу на славу: было из чего раскошеливаться! И зажили мы как быть следует. Тихая такая была у меня Марья, смирная, воды не замутит: свекор ли батюшка, свекровь ли матушка, аль муж что прикажут, — все делает; слова от нее грубого да неласкового николи не слыхивали.

Через годочек сына принесла мне молодая жена; еще пуще полюбил я ее после этого, еще ласковее стал к ней. В город ли на базар поедешь, наши крестьянские достатки на продажу повезешь, а уж Марью никогда не забудешь: какой ни на есть, да привезешь ей подарочек. Ничего я не жалел для нее, на зависть всем бабам села одевал я свою женушку.

Вот и зима долгая, как-никак, прошла, и весна красная объявилась из-за гор высоких. Ранняя весна в ту пору была. Сев уж зачался, ну, а у нас недохват семян объявился. И спосылает меня батюшка в село Боровое, верст за восемь, к куму и благоприятелю своему Ивану Панкратьичу, — славный такой, обстоятельный был мужик, — чтоб подзанять у него хлебушка малость до осени. Кони в работе все были, да и что гонять их даром: все едино через два дня в Боровое же работника за помолом спосылать надоть, ну и захватит, дескать, тогда за одно работник хлебушко у Ивана Панкратьича. Оно, положим, можно бы и не ходить мне, да опасно, как бы не изобиделся Иван Понкратьичь-то. Сами, дескать, объявиться попросить не могли, а работника послали. Гордый на этот счет мужик был, почет и уважение до старости любил.

Вот захватил я винтовку да утречком, на зорьке, и зашагал прямиком в Боровое. Дорогой, мекаю, селезня застрелю, а то, может, и гуська Господь пошлет, — в подарок Ивану Панкратьичу снесу.

Иду полем чистым, а благодать-то Божья так и веет отовсюду; озими-то уж щетка-щеткой стоят, шибко гонит их из земли: то дождик теплый весенний перепадет, то солнышко да тепло таково их греет, — ну и поднялись во славу Божию. И таково-то легко на душеньке у меня, таково радостно в то утро было; а тут и жаворонок тебе песни сладкие с неба поет, и утва по лужам покрякивает и полощется, и птичка махонькая, — плиточкой по-нашему зовется, — чуть не под ногами попикивает; журавли на прошлогодней овсяной полосе курлыкают, — все поет, значит, все радуется, Бога благодарит за весну да за тепло весеннее... Вон впереди табун гусей, — штук с двадцать, не более было, — закружился на месте и пал книзу. «Ага, — думаю, — фарт Бог дает!» Знал я и лягу ту, куда гуси-то пали: длинная такая, хоть и неширокая была. Подполз я, как след быть; выглянул из-за кустиков, — ан тут, как тут, они, сажен с десяток до них, не более. Полоскаться перестали, в кучу сплылись да в мою сторону все головы повернули: должно, шорох, как я полз, заслышали. Прихилился я, опустил — да на раз пару и вышиб: одному в шею, значит, угодило, а другому под крыло потрафило. Разделся я, сплавал за гусями — и вот как ходко, после холодной весенней воды, далее замахал.

Живой рукой добежал я до Борового; зашел к Ивану Панкратьичу, просьбу батюшкину ему передал. Как завсегда, не отказал батюшке кум его и благодетель, только и сказал, что «посылай коней — отсыплю», а про набавку зерна к отдаче, аль бы про лихву какую — и ни Боже мой! Не мироед был, прости Господи, а хороший мужик — прежний.

Ходко назад я зашагал на радостях, что зерна на посев добыл; вон уже впереди и соснячок небольшой виднеется, а от него и до деревнюшки нашей не более четырех верст осталось. Живо долечу, думаю.

Солнышко уже садиться зачало; тихо так: по сосняку густому смолою душистою пахнет; а на березках уже и листочки махонькие, зелененькие такие объявились; птица разная прилетная тебе распевает, — знать, и сон не берет ее по весне; два ушкана выскочили, значит, на дорогу впереди меня и ну играть промеж собою; чудно так дружка за дружкой гоняются, да заприметили меня и в кусты юркнули.

Темнеть малость зачало. Думаю, поспешить надо, чтобы засветло ко дворам добежать. Свернул это я с дорожки, — прямиком много ближе пройти, — и, знай себе, иду, но на горе мое не заприметил я как— то ямы глубокой с водой вешней, — хворостом ее завалило сверху, ну, в кустах и неприметно. Только шагнул это я в ямищу эту как есть по пояс. Вот какое меня зло взяло! Выбрал это я пригорочек зелененький, сел на нем, сапоги скинул и давай воду из них выливать да портянки выкручивать.

Только я справился, сапоги надел, как вдруг за кустами говор какой-то мне почудился. Что за оказия, думаю, кому быть тут об эту пору? Слушаю, что дальше за разговор будет, и таково грустно, боязно чего-то мне вдруг стало... холодно так... лихоманка забирает... дрожу весь, дух ажно захватило... И слышу, говорит чей-то голос бабий, знакомый больно: «Постыл он мне, ненавистный! Кажись, рученьками бы своими задушила я его, проклятущего; зелья поднесла бы ему отравного, — сгинул бы он поскорей только... А там, опосля, зажили бы мы с тобой, мой сокол ясный, что муж с женой, — не прятались бы по кусточкам, не видалась бы я с тобой крадучись»...

Узнал я Марьин голос, да и с кем была она, к кому ластилась, меня проклинаючи, сдогадался... Был у нас в деревнюшке солдатик такой непутевый, Андрюшкой звался; только и дело ему было, что либо в кабаке сидеть, либо с бабами по задворкам прятаться.

Поднялся я с пригорка и пополз к кустам тем, где голоса ихние слышались, а винтовку свою так и сжимаю в руке, так и сжимаю...

Бог видит, что не хотел я зла им делать, не хотел греха на душу брать... Бока хотел только намять Андрюшке, чтобы не подсыпался вперед к женам чужим, а потом и свою Марью поучить хотел хорошенько, чтоб полюбовников от мужа не заводила, а по закону, как положено, жила, но, видно, лукавый меня попутал, злобу на меня такую навалил... Только как подлез я из-за кустов к ним вплотную да как увидел, что в обнимку, рядышком они сидят и как ласкает моя Марья Андрюшку, — душа у меня загорелась, в глазах помутилось... Хошь — убей ты меня, барин, хошь — на куски режь, — и посейчас не помню я, как винтовку прикинул да Андрюшке прямо в сердце угодил, а потом и жену прикладом по голове хватил... А как очувствовался, прошло то напущение дьявольское, да как увидел, что наделал, что обоих пришиб до смерти, — затрясся весь и винтовку тут же около бросил — и в деревню прямо к старосте, домой не заходя. Вяжите, дескать, меня, старички-православные: убивец я, жену с полюбовником пришиб!

Замолчал Семен, голову уронил на грудь, руки опустил безнадежно и так тяжело, так отрывисто дышит он... Не легка для него, бедного, эта исповедь, ясно, что во все время рассказа каялся он в своем преступлении, в своем страшном прошлом.

— Что же дальше было? — спросил я его.

— Что дальше? Известно, скрутили мне руки за спину, в город отвезли, в острог сдали, а там через год и на каторгу услали... — ответил Семен, не подымая головы.

— Как же сюда-то в тайгу, на Тею ты попал? Срок отбыл, что ли?

— Какой срок! Бессрочный я. Уж больно невмоготу мне стало на каторге этой, стосковался я за тайгой дремучей, за речкой быстрой, за волюшкой вольной, — ну, и убег с товарищем; товарищ помер дорогою, а я сюда пробрался, но не на радость: и воля не искупит мне греха моего тяжелого николи!... — и Семен вдруг кинулся лицом на землю и зарыдал, как ребенок.

— Что ты, что ты, Семен, перестань! — утешал я его, держа за руку, а самому так и подступало что-то к горлу, так и сдавливало его... Так и хотелось зарыдать мне вместе с этим плачущим стариком над его горем безысходным, над его участью лихой.

Понемногу успокоился Семен и поднялся на ноги.

— Эх, барин, только об одном и молю я Господа Бога: послал бы Он, Милостивец, смерть мне скорей! — проговорил Семен и уныло поплелся в свою избушку.

Давно уже потух костер; ночь промелькнула так незаметно, — короткая весенняя таежная ночь; посветлело небо; алой полоской вспыхнула румяная зорька на востоке и разлился по тайге ее бледно-розовый трепетный полусвет. И вода в Тее какая-то бледно-розовая стала, и эти горные таежные цепи за речкой, и избушка Семена, и все, все... Ярче и ярче разгорается заря; легкий ветерок шаловливо промчался по верхушкам проснувшейся от его прикосновения тайги, зарябил спокойную водную поверхность и пропал, исчез бесследно там, где-то за рекой, среди каменных уступов прибрежных скал и утесов. Зачуфыкали, забормотали на току тетерева; рябчики засвистали в густом ельнике у ближайшего ключика; гуси загоготали, подымаясь на крылья и целыми воздушными эскадронами направляясь в дальнейший свой путь к северу; утки, покрякивая, засновали взад и вперед; таежные бекасы снова принялись за свои воздушные игры и, только что объявившийся в эту весну, «генерал Кукушкин» однообразно завел свою немудрую песню, примостившись на сухой ветке старой, полусгнившей лиственницы.

Я разбудил Ивана, простился со стариком Семеном, и мы, уложившись в нашу лодчонку, тронулись дальше по течению, направляясь к Константиновскому прииску.

Через год Семен исчез бесследно с берегов Теи.

Вот от чего произошло это.

К нам в тайгу назначили нового исправника. Прежний, добрейший Николай Петрович, дорогой человек как для золотопромышленников, так и для рабочего таежного люда, не трогал Семена, тем более, что о нем запросов никаких не было ниоткуда, да и разыскивать его, поди, давно уж перестали. Ну-с, а новая метла, как известно, всегда чисто метет. Не знаю, отличиться ли перед начальством новому исправнику захотелось или другая какая-либо причина понудила его на это, но только в один прекрасный день он с урядником и казаками отправился, вооруженный с ног до головы, как на дикого зверя таежного, брать Семена.

Доехали они до берега Теи, где жил Семен, поглядели вокруг, выпили здесь, подзакусили и вернулись обратно ни с чем: ни избушки Семена, ни добра его, ни собак, ни его самого, наконец, там не было; только один еще горячий пепел да обгорелые бревна и указывали, что здесь жилье было недавно.

Вскоре после того заявился ко мне как-то тунгус Иван, с которым я тогда ночевал у Семена на берегу Теи, и по своему обыкновению, глупо ухмыляясь, остановился у порога.

— Что скажешь, Иван? — спросил я его, отрываясь от книги.

— Дед Семен наказывал вам кланяться. Скажи, говорит, Иван, барину, чтоб беспременно приезжал ко мне: на новом месте, мол, не в пример охота лучше, — все также глупо ухмыляясь, ответил Иван и, по обыкновению же, попросил у меня водки.

— Да где же поселился он? — спросил я, бросая книгу и вставая с кресел.

— Далече — на Вильме. И шибко хорошо там у него: избу себе куда лучше сладил, а что соболя, что белки, медведя да сохатых у него, так и сказать невозможно! Наши ходили туда промышлять, — беда зверя сколько!..

Мне сильно хотелось съездить в гости к Семену, навестить его, посмотреть на его житье-бытье на новом месте да кстати и поохотиться на Вильме, где редко и бывал кто, но, как нарочно, подвернулись экстренные дела, а потом и из тайги я выехал и уехал в Россию, так что и не удалось мне никогда больше увидеть старика Семена.

Жив ли он еще теперь или умер давно, — трудно сказать: тайга, глухая, беспросветная сибирская тайга почти никогда не обнаруживает того, кто скрывается в ее первобытных недрах, а тем более в таком месте, как река Вильме, которая и на карте-то не всегда значится.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить