Об охотничьем детстве, своей семье и охоте | Печать |
Оглавление
Об охотничьем детстве, своей семье и охоте
часть 2
часть 3

Бибиков Дмитрий Иванович

 

Что-то глухо стукнуло в передней, я проснулся и сразу открыл глаза, услышав тихое отцовское покашливание. Чуть светало. Сон сразу отлетел, когда донеслись чужие слова: «Спасибо, барин...» Я сообразил, что папа приехал с волчьей облавы, и тут же, промчавшись по коридору, увидел в тусклом свете электролампы у входа полуприкрытую тушу зверя и вытянутые чуть ли не до середины передней огромные задние лапы.

В освещенной кухне на керосинке уже стоял кофейник, а тетя Оля — непререкаемый лидер большой семьи Бибиковых — снисходительно улыбаясь, слушала впечатления об охоте младшего брата, моего отца, Ивана Ивановича, адвоката и юриста. Он экстерном закончил Петербургский университет во время пребывания в «Крестах», известной питерской тюрьме, где пробыл более года за социал-демократические ув-лечения 1905 года. Я бросился отцу на шею, но он мягко опустил меня на пол и сказал: «Видел? А теперь — в кровать!».

Шла московская зима 1922-1923 гг. Жили бедно, но большая квартира в Долгом переулке (позднее — ул.Бурденко) возле Зубовской площади поддерживала существование еще трех моих теток и семерых детей — родных мне сестер и двоюродных братьев. Кормилец же был один — мой отец, но юристы (присяжные поверенные) были тогда не в моде и заработки перепадали ему от случая к случаю. Основу тогдашнего семейного бюджета составляли «пережитки дворянского быта», т.е. совершенно ненужные, как мне казалось, предметы, например, серебряные кольца для салфеток, разноцветные фужеры и рюмки особого стекла и более полезные — шкафчик с инкрустациями, большая люстра и др. Взамен их с Усачевского рынка доставлялась картошка и другая рабоче-крестьянская еда. Умерла наша прислуга, строгая старуха, умевшая хорошо готовить. Помнится, кто-то сказал тогда: «Не из чего стало стряпать, вот и умерла Матвеевна...»

Чтобы как-то облегчить жизнь в те голодные годы, часть детей выво-зили в Глазово — большое село за Можайском, где у моей старшей тетушки, врача, была квартира в старой земской больнице. Вспоминаю вечер, декабрьские сумерки, лампа-«молния» очерчивает яркий круг по-среди комнаты, оставляя полутемные углы. На диване рядом с хозяйкой, тетей Надей, которая тогда тяжело болела, сидит ее любимая племянница, моя старшая сестра Таня и читает вслух Брэма. Это незамысловатое чтение ненадолго успокаивало угасавшую от рака тетушку...

В те годы отец уже брал меня на охоту. Помнится, первый раз это было летом. Я сидел вместе с ним в шалаше, мимо нас пролетали утки, отец стрелял дуплетами, иногда птицы падали. В долгие перерывы между выстрелами я дремал. Уже смеркалось, а уйти было нельзя — кругом вода.

Мне было шесть лет, когда мы с отцом ездили на зайцев в Новгородскую губернию. Выскочили из вагона чуть ли не на ходу на каком-то глухом полустанке; было темно, зябко и немного страшно со сна. Наши вещи тут же подхватил встречавший мужик, укутавший нас в розвальнях тяжелыми, резко пахнущими тулупами. Еще не рассвело, когда мы оказались за столом с пирогами, закусками и самоваром. Меня отправили спать, а егерь и мужики обсуждали планы охоты.

Охотились загонами. От одного перелеска к другому переехали на санях по неглубокому снегу. Стрелком был только мой отец, а загонщиков, как мне казалось, чуть ли не пол-деревни, даже бабы и ребята. Еще до их крика из лесных островков начинали выбегать зайцы, чем дальше, тем больше. Отец промахивался редко, и скоро я устал смотреть на ку-выркавшихся через голову беляков, зато мне запомнился выстрел по набежавшей красавице-лисице. Возвращались в пе-реполненных загонщи-ками санях: шутки и смех в ожидании отдыха и расчета не умолкали до самой деревни. В отдельных розвальнях громоздились добытые зайцы, потом их делили между участниками загона, и всем досталось не по одному. Пару зайцев и лису мы с гордостью предъявили дома.

У отца было тогда два ружья: великолепный «Август Лебо» и штучная императорская «тулка», оба 12 калибра. «Лебо» пришлось продать, а «тулку» отец подарил сестре Тане, увлекшейся охотой после ее замужества с будущим зоологом и писателем Г.А.Скребицким. Мой отец был увлекающимся человеком, но охота считалась для него третьим по важности занятием — первое же место принадлежало «революции», стоившей отцу (кроме «Крестов») еще и наследства деда — тульского помещика и губернского землемера; наследство измерялось суммой 17 тысяч рублей (корова в то время стоила пятерку!). Деньги эти отец пре-зентовал большевикам, что, видимо, и дало повод Ленину в своих сочинениях вспоминать о его полезных беседах с «Клещом» (партийная кличка И.И.Бибикова).

Второе место в его жизни занимали неоднократные женитьбы. После развода в 1915 г. с первой женой и матерью моих старших сестер, подругой будущего секретаря Ленина, Фотиевой, отец женился на моей матери, урожденной А.М.Палициной. Только они начали строить боль-шой барский дом в Орловской губернии, как пришел октябрь. Мать неожиданно скончалась от тифа, оставив меня, двухлетнего, на теток, которые говорили, что моя мама «не перенесла революцию». В голодные 1918-22 годы отец жил в Петрограде и дважды менял жен, оставляя им каждый раз что-нибудь из материнских вещей. Третья жена была москвичкой из пречистинских переулков. Брак снова заключался по всем правилам, ибо, по словам сестры Тани, «папа не допускал случайных романов...» Наталью Васильевну Лирову, молодую интересную блондинку, и ее сына Леву, моего одногодка и ужасного хулигана, в Долгом переулке встретили конечно без восторга. Наверное и отец вскоре понял, что новая жена как-то «не вписывается» в семью, хотя тетя Оля выделила «молодым» хорошую комнату. Всех раздражали крикливость, музицирование (без хорошего голоса), нарастающие проявления мещанства. Вскоре Наталья Васильевна с Левой уехали на свою старую квартиру.

Вот эта неудавшаяся любовь по-моему и дала толчок охотничьим по-рывам отца. Однако увлечение охотой из-за его барских замашек при сократившихся возможностях продержалось недолго, ибо стало слишком дорогим удовольствием. Тогда-то и исчезло «Лебо». Сузив сферу охотничьих интересов, отец увлекся ирландскими сеттерами. Очевидно, здесь сыграли роль охотничьи друзья отца, Пегов и Пупышев — известные знатоки и судьи легавых собак, а особенно — Александр Александрович Чумаков, замечательный деятель Всекохотсоюза, кинолог с высочайшим авторитетом.

В 1924 г. у нас появилась Бэла, чудесная ирландка хороших кровей. Мне шел уже восьмой год, и, помнится, все дети — а старшие уже поступали в институты — жили на «Тихом хуторе» в Богородицком уезде Тульской губернии. Барский низенький дом с покосившимся крыльцом, скрипучими половицами и дырявой крышей выглядел весьма неказистым. В этом доме-развалюхе крестьянский сход разрешил жить тете Вере. Вместе со всеми детьми сюда приехала и Бэла, ставшая всеобщей любимицей.

Занятные деревенские воспоминания весны 1924 года содержатся в чудом сохранившемся дневнике семилетнего Димы Бибикова (см. фото). Вот выдержки из него: «1924 год, 28 мая, среда. Вчера писал письмо папе о кроликах. Вчера из деревни уезжали ребята, которых взяли в солдаты...»

Тульская деревня жила после изнурительного военно-революционного лихолетья хоть и без излишеств, но все же довольно обеспеченно. Поражало тогдашнее легкое и радостное отношение к общему труду ( при сенокосе или уборочной). Постоянные шутки, хохот, подначивание... Но удивительно сильны были вера в приметы, а иной раз и жестокости. Я писал в дневнике про то, как тетя Вера опалила огнем крысу и выпустила ее, чтобы отвадить остальных захребетников.

15 мая я писал в дневнике: «Ищу гнезда птиц в саду, чтобы собрать коллекцию яиц. Купил за лист бумаги вороненка...»

Наша Бэла была очень плодовита — обычно 8-9 щенков — но прожила недолго и умерла накануне очередных родов. В ее потомстве были отличные ирландцы, хотя она сама не поднималась выше большой серебряной медали, не прошла Бэла и полной школы полевой натаски. Сын же ее, Ральф, случайно вобрал в себя всю положительную наследственность. Он был очень красив, причем это сочеталось с чутьем, отличным поиском, умом и послушанием. Щенков Бэлы отлично разбирали любители, приезжая за ними даже из других городов. Решили оставить и себе маленькую, но активную сучку. Поначалу прозванная «Гаденышем», она со временем выравнялась и превратилась в одну из лучших производительниц московской линии ирландских сеттеров, красавицу Наяду.

Вспоминая те времена НЭПа и относительного благополучия, я до-пускаю, что именно увлечение сеттерами (а их бывало у нас до четырех) подтолкнуло отца на приобретение домика в поселке Сокол — первом в Москве жилищном кооперативе. Тут появились возможности для разведения собак и выращивания щенков. Отец привлек к этому моих старших братьев и сестер, возивших наших питомцев «на свидания» в другие города, выполнявших и другие его поручения. Все хозяйство в Соколе, в том числе и собачье, вела тетя Вера, но вскоре ее сменила новая жена отца, которая поселилась там с двумя детьми и погасила кинологические увлечения Ивана Ивановича.

О кооперативе в поселке Сокол надо бы написать отдельно, есть что вспомнить. Сейчас он зажат многоэтажными домами, но первичная за-стройка пока сохранилась, как и названия улиц — Левитана, Шишкина, Кипренского... Удалось сберечь и некоторые садовые участки.



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить