Тайна | Печать |

Дементьев Алексей Павлович

 

Когда наступает осень, и с деревьев уже облетят желтые листья, отца дьякона неизменно охватывает смутная тревога и беспокойная тоска. Тихий и благожелательный ко всему в другое время, с наступлением осени он преображается. Тягостной и ненужной обязанностью становятся тогда для него церковные службы, требы, клировые ведомости, занятия в школе по пению и порой до острой ненависти надоедают ему его многочисленное потомство и болезненная, вечно беременная, дьяконица. Часто и подолгу, стоя на крыльце ранними утрами, смотрит он вдаль, где поля убегают далеко-далеко, пестрея желтыми жнивьями и черными пашнями, как разноцветными заплатами; по откосам косогоров густыми, темными щетками стоят тихие перелески, окаймленные зелеными озимями и вдали нежно голубеющими, воздушными штрихами рисуются далекие горы. Пруд перед окнами дьяконского дома лежит в своих берегах свинцово-серый, с ледяными закрайками; поблекшая травка у крылечка покрыта седой, мелкой изморозью, лужицы в колеях дороги затянуты звонким и тоненьким, как стеклышко, ледком, земля, скованная утренником, жестка как камень и звенит под ногами. Изредка высоко в бледном небе проносятся волнующейся мелкой сеткой запоздалые стаи перелетных птиц.

Все вокруг дышит такой усталой тишиной и безмолвной печалью, будит в душе неясную тревогу и бессознательные призывы куда-то... «Куда?..» — думает отец дьякон, сладко мучается своей тоской и мечтательно вздыхает. Он страстно завидует тогда улетающим на юг вольным птицам, начинает любить природу особенно сильной любовью и с нежным, жалостливым чувством следит, как замирает она, усталая после яркого лета — обнажаются поля от густых хлебов и лежат бурые, тихие и печальные; леса сбрасывают с себя свои зеленые одежды, небо становится выше и бледнее, и все живущее готовится к долгой и холодной зиме... «Поди уж и суслики в свои норки залезли, — умиленно думает отец дьякон, — и ежи, и всякая зверюга... Тепла запасают... А зайцы уж выцвели поди... пора...»

— Да, пора! — говорит он неожиданно для себя вслух, испуганно оглядывается и, чтобы не думать, старается заняться чем-нибудь.

Долго и без охоты пьет утренний чай, толчется, мешая дьяконице, на кухне, прохаживается по двору и не знает куда себя девать. Вяло шагая, плетется он к «поповым». Батюшка, отец Михаил, сухонький старичок, слегка сгорбленный, в своем казинетовом полукафтане и с трясущейся плешивой головенкой, всегда занят своим любимым делом — расписыванием икон. Любимый у него сюжет — архангел Михаил с огненным мечом в руке, похожим на красную метелку.

— Что, дьякон, как дела? — говорит отец Михаил навстречу отцу дьякону, отрываясь от работы и подергивая свою реденькую бороденку, — и чего ты ходишь, дьякон?.. Ходишь-ходишь?.. Да ты не стесняйся, это я к тому, что без дела. Учился бы хоть иконы писать, что ли.

— Учился у вас, отец Михаил, да не выходит, — говорит дьякон, усаживаясь на стул. В низеньких комнатах отца Михаила он всегда конфузится своего огромного роста и старается говорить слабым тенором. — Вот смотри — хочу я, брат дьякон, на этот раз щит сделать золотой, а на нем Всевидящее Око. Как ты думаешь — ладно выйдет?..

— Плохо ли... Искусники вы, отец Михаил.

— Не зарыл таланта своего в землю, аки неключимый раб... Тружусь вот, — скромно отзывается отец Михаил и, прищурившись и перекосив от усиленного внимания рот, принимается мазать кистью по полотну.

— А я, отец Михаил, преспокойно, к вам с просьбой, книжечку какую-нибудь почитать. Скучно что-то.

— Каких же тебе книжечек? Вон на полке посмотри. Есть «Воскресный благовест», «Отдых христианина», «Творения Иннокентия Херсонского»... — Мне бы тово... из светских, — мнется отец дьякон, — для скуки... От мыслей, знаете ли...

— Ах ты, мыслитель! — улыбается отец Михаил, — ну, бери чего там найдешь, это уж попадьин отдел.

Дьякон обстоятельно шарит в шкафу, из вежливости стараясь громко не дышать и не стучать ногами, и, наконец, откладывает в сторону истрепанного Луи Буссенара «В стране львов» и «Охотники за черепами».

— Ну, вот эти две пока, — говорит он и, боясь, как бы отец Михаил не увидал его выбора и не осудил его легкомыслие, торопливо прощается и уходит. Дома он ложится на кровать и принимается за «Охотников». Но чтение не успокаивает его, а только больше будоражит воображение и будит в нем порывы куда-то. В душе растет чувство глухого протеста против своей жизни, своего дела, против семьи, против всего... Так проходит несколько дней. Наконец, тоска у отца дьякона достигает своего апогея и он, ложась вечером спать, чувствует какую-то решимость, от которой на душе становится легко и радостно. Ночью, убедившись, что все в доме спят, он, как вор, прокрадывается к себе на чердак, возится там, гремя осторожно в темноте какими-то ящиками, достает откуда-то шомпольную одностволку, тяжелую и заржавленную, с монументальным курком, брякает дробью в какой-то жестянке, выносит все это на задворки и прячет в солому. И после этого долго не может уснуть — все ворочается на своей постели и счастливо улыбается в темноте...

Утром, едва только брезжит свет, дьякон вскакивает с постели, торопливо умывается и, запрятав свои буйные волосы под шляпу, а полы подрясника подоткнув под пояс, с ружьем в руках, шмыгает по задам села, по огородам, перелезает через прясла и при каждом шорохе испуганно прячется в высокую крапиву. Выйдя счастливо, без единой встречи, за село, он направляется к пологим косогорам, склоны которых поросли молодым дубняком. Он уже сбросил листву и деревца стоят голые, узловатые, — только кое-где уцелели на них широкие, узорчатые листья, побагровевшие от заморозков. Кое-где краснеют тяжелые красные рябины и около них чокают серые дрозды. В лощинах бурьян засох, шиповник цепляется за ноги своими колючками, репьи стоят высокие и жесткие, по ним перепархивают желтогрудые синички и сквозь редкие голые кусты далеко видать вокруг. На небе разгорается бледный рассвет и день обещает быть ясным и тихим. Как славно и волнующе пахнет мокрой листвой, которая не шелестит, а только упруго вдавливается под ногами!..

Бесшумно шагает отец дьякон между кустов с пригорка на пригорок, спускается в овраги и карабкается по их крутым откосам, цепляясь за бурьян, и всего его охватывает радостное чувство свободы и одиночества. Тишина замирающей природы входит в его раскрывшуюся душу — так славно все вокруг, тихо и умиротворенно. Он подолгу стоит на одном месте и смотрит на пробежавшую лесную мышь, на тугие паутины, тонкими серебряными многоугольниками протянутые между ветвей, на одинокие листья, уцелевшие еще на кустах, и молча, растроганно, улыбается им. Потом, счастливо вздохнув, идет дальше. Кусты становятся все гуще, — приходится пробираться между ними, сгибаясь и отводя ветви руками, и вдруг, неожиданно для себя, отец дьякон выходит на опушку. Перед ним широко развертывается туманная даль и облака стоят над ней тяжелыми, серо-лиловыми грядами. Пологим скатом убегают вдаль леса — целое море лесных вершин, кое-где между ними торчат сухие деревья и на одном из них — стая тетеревов, маленьких издали, точно черные мухи, и далеко-далеко, среди густого леса, река извивается серебряной лентой... Безмолвный и безотчетный восторг охватывает его, вдруг радостно затрепетавшее, сердце...

Невдалеке, внизу, неторопливо костыляет между кустов в гору заяц. Он уже надел белые штаны, а спинка у него еще серая. Отец дьякон, затаивая дыхание, съеживается за старым, расщепленным грозою, пнем. Заяц наискось приближается к нему. С остановившимся сердцем отец дьякон ловит его на прицел... Гулкий звук выстрела раскатывается по лесу, дробясь звучными отголосками между сонными деревьями — чудная музыка выстрела в осеннем тихом лесу. Путаясь ногами в распустившихся полах и не смотря, перепрыгивая через пни, мчится отец дьякон к дергающемуся на земле зайцу...

Когда угасает багрово-красный закат, отец дьякон, также крадучись, возвращается домой.

Виновато улыбаясь, входит в кухню, сконфужено кладет на лавку свою добычу — два зайца и три куропатки — и молча выслушивает потоки озлобленного красноречия дьяконицы.

— И что ты только думаешь, и на что только надеешься? — сокрушенно говорит дьяконица. — Господи! Дойдет до благочинного, ведь расстригут тебя! Ну куда я тогда денусь с ребятами? Несчастная я мученица, страдалица! Изверг ты, погубитель мой!..

Отец дьякон убито вздыхает и робко бормочет:

— Ты, Надя, не тово... преспокойно, не волнуйся... Тебе это вредно в твоем положении... Я больше не буду...

— И куда это он свое окаянное ружье прячет? — сожгла бы я его в печке!.. Дело бросает, тут без тебя со свадьбой приезжали... Свадьбы-то не каждый день на дороге валяются...

Когда дьяконица досыта наплачется и успокаивается, мир понемногу водворяется, тот мир, который лучше доброй ссоры. Дьяконица упорно и протестующе молчит, а он старается ей угодить. Услужливо заправляет лампы, лазит в погреб, кормит ужином ребят и заискивающе посматривает на жену. Когда дьяконица, прерывисто вздохнув в последний раз, принимается ощипывать куропаток, отца дьякона зовут к батюшке.

— Вот что, брат дьякон, — напуская на себя строгость, говорит отец Михаил, — не хорошо, брат!.. Тово... Ты думаешь, я не знаю твои похождения? Мне все известно. Где ты сегодня целый день мыкался? Да сообразно ли с твоим саном такое поведение?..

И отец Михаил начинает его «точить». Точит он его долго. Говорит о священной высоте его сана, о святости служения, пугает его адом, цитирует Иоанна Златоуста и приводит тексты. Попав на своего любимого конька, он, мало-помалу увлекается и уже не сердится, а слушает самого себя, как рассвиставшийся соловей. Отец дьякон терпеливо сидит, слушает его голос, сонно мигает слипающимися глазами — его сморила усталость — и терпеливо ждет, когда его отпустят.

— Я, отец Михаил, преспокойно раскаиваюсь, — вставляет он робко, золотые ваши слова... Именно верно... Преспокойно...

— То-то «преспокойно»... Вот дойдет до владыки, тогда, брат, будет уже не «преспокойно», а «пребеспокойно», — отец Михаил на мгновение улыбается глазами своей неожиданной остроте, — ах, как ты слаб, дьякон, как ты слаб!.. Потщись совлечи с себя ветхого Адама, дьякон!..

— Каюсь! — прижимает отец дьякон ладони к груди.

— Я ничего не видел и не знаю, но, — отец Михаил грозит пальцем, — чтобы этого не было больше!..

— Не будет! — решительно восклицает отец дьякон, — преспокойно вам говорю.

Отец Михаил сомнительно покачивает своей плешивой головой — все равно он знает, что на всю осень, до снега, дьякон — пропащий человек.

 

Топорнино, Уфимского уезда
1915 г.
 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить