Царский ловчий | Печать |

Дурасов Дмитрий Львович


Славный охотничий сокол упал с высокого неба на куропатку, но ударив, промахнулся впервые в жизни и расшиб грудь. Так, комом диких перьев и застыл на беловатой жирной тушке, перевесив кривой, как боевой чекан, клюв с алой брусничкой крови, на мягкой шее не успевшего испугаться куропата. Тихо выполз из-под мертвого сокола куропат (и мертвым сокол казался молодцом — ладным и крепким, как пущенный из пращи камушек!) и, глупо кукоча, тут же позабыв про смертельную опасность, ушел в медовые, звенящие предвечерней мошкарой травы, а молодец-сокол остался лежать ненайденным и неприбранным, хотя и был наипервейшим, «красносмотрительным» соколом царевой охоты.

Нет, не за погибель редкой птицы (прислан был в Дар сей сокол ордынским ханом Чингизкой), а за то, что легкомысленно и лениво не отыскал ловчий соколье тело, дав тем самым толк к глупым, несносным догадкам и пересудам (было слышано, как было сказано, что, дескать, вовсе и не убился сокол-то на охоте, а улетел низом, к киргизам, обратно в вольные дикие степи!); не за невинную, случайную смерть великолепной птицы, чей высокий лет, яростный поклев и жестокое умение точно и вовремя закогтить любую дичь, не раз и не два восхищали самого Государя (как всем известно, наипервейшего ценителя соколиной, кречетовой и кобчиковой охоты!), а за нарушение нерушимого Уряда, Чина и Чести, за внесение беспорядка в Образец был навсегда лишен подсокольничий Фролка царской милости и изгнан с охотничьего подворья коломенского дворца в ссылку, в дальнюю родительскую деревеньку. Потому что хоть и мала вещь сокол, а царева, и догляд за ней человечишки-ловчего должен быть всегда Честный, Мерный, Благочинный!

Стоял этот опальный Фролка за царскими вратами, шапку молодецки искривя, сапогом желтым дерзновенно заборчик узорчатый пнул, и не плакал в скорби смиренно, а нагло, без робости и смирения, улыбался, паршивец, и шелопугой шелковой с одуванчиков головки беленькие безвинные сбивал в прах и опять улыбался во всю рожу, о чем было доложено.

А ведь совсем не плох был ране этот доброродный Фролка! Не нарушь он Чина, до сокольничьих дослужился бы еще в молодые года, проворен был, смел, и чего уж молчать — любила его птица, не дичилась, даже самая злобная и неукротимая. Пригож был на диво Фролка, когда стоял, бывалоча, в Соколиной избе близко государева места в нарядных рукавицах... И челом ударив, подступал тихонько к Государю сокольничий и докладывал звучным, но не грубым голосом: «Время ли, Государь, Образу и Чину быть?» И сам Государь изволил молвить: «Время, объявляй!» И тогда сокольничий, чуть помедля, еще более звучно и густоголосо обьявлял: «Время теперь Наряду и час Красоте!»

И все прочие начальные люди важно, торжественно и благолепно брали со стола наряд и бережно обряжали соколов, кречетов и ястребов в красненькие, шитые золотом и речным жемчугом клобучки, вешали колокольца серебряные с чернью... Это ли не лепота?! Это ли не истинно царская потеха и увеселение?!

Всем хорош был ловчий Фролка — и наездник лихой, и стрелец отменный из лука и пистоли самопальной колестчатой, и бой сабельный знал, а вот охоты искусной, видать, не алкал душой. Все норовил к псарям завернуть, собак щупал, восторгаясь, что все видели неоднократно! А разве это годится ловчему?! Разве кто из знающих охоту сравнит пса смердящего, даже лучших кровей, с птицею? Что пес? — он все по землишке бегает, высунув далеко пред собой глупый слюнявый язык, а птица, она одна знает непостижный смертному воздушный лет, и ангельское небесное стремление, и парение, и возвышение, и падение с жестким боем на добычу, от коего замирает в сладости суровое сердце и враз уносятся куда-то многие горести и печали.

Еще прошлой осенью мог отличиться Фролка перед Государем — спас тогда от худой смерти ближнего царского боярина, всегдашнего участника сокольих ловов, светлого князя Хованского. Но, спася, тут же все благое христианское дело испоганил, паршивец, сгоряча хватив боярина шелопугой и изругав, как все слышали, непотребно.

В то время вся великая Царская Охота стояла верхами у тростниковой стены болотистого озера и ждала в нетерпении рассвета. Только из-за метелок неприступного камыша показался блесткий, как наконечник копья, краешек солнца, как старший сокольничий стронул коня и, поклонившись, важно спросил: «Время ли, Государь?»

«Время!» — кивнул Государь и вдруг тяжело задышал, глаза его округлились и налились кровью, и рука в тяжелой, расшитой золотом и жемчугами рукавице нетерпеливо задергалась.

Сокольничий ловко посадил Государю на рукавицу белого, как горностай, кызылбашского кречета по кличке Борзый и сдернул с птичьей головы бархатный клобучок.

Враз, со всех сторон озера застучали тяжелые барабаны-вещаги, ударили в гулкие бубны, страгивая дичь. Закипело озеро, поднялись несметные гусиные стаи.

Государь соизволил поднять ручку повыше — Борзый мгновенно подозрел добычу и, люто царапнув жесткой костяной лапой руковичку, взмыл в воздух.

Второй кречет, по названию Смарагд, слетел с рукавицы светлого князя Хованского.

Охотники нетерпеливо вглядывались в светлое небо. Государев кречет стремительно забирал выше, догоняя беспокойно взгогатывающую гусиную стаю. Боярский кречет взмыл свечкой над стаей и, как живой нож, первый упал в стаю, вырезав из нее белый, отчетливо видимый в небесной сини стожок перьев.

«О, мой безмерно славный и хвальный Смарагд! Восславься, Господи!» — вскричал боярин и, обгоняя Государя, помчался в тростники, куда уже опустился вслед за добычей кречет.

Как заметили многие, Пресветлый лик Государя при этом омрачился, ибо его собственный, наилучший в мире, кречет Борзый так и не смог догнать испуганную стаю гусей и теперь, словно в насмешку, гонялся за какой-то истошно крякающей серой утицей. Вслед за Государем все отвернулись от позорища и стали глядеть на грузную спину боярина, который, чавкая сапогами, продирался к своему доброутешному Смарагду.

За боярином пустился отымать от расклева гуся молодой ловчий Фролка. Вдруг тростник разошелся, и выдвинулось на них волосатое, темное, как у чертища, рылище веприное. Пахнуло вонючим хлевом, заухало страшенно, клыками засверкало нестерпимо... Светлый князь Хованский задом поворотился, глаза сузил и бежать! Кабан за ним ломится, а отчаянный молодец, ловчий Фролка, не оробел, подскочил, прижался к щетине и клинок булатный вонзил аж по самый кулак.

Вепрь загудел трубой и попер на Фролку! Тут бы молодцу враз убежать, да боярин мешает. Ослабел со страху, обезножел, вцепился в сапог, повис и не пущает! Так что конец приходит обоим...

Многие, крестясь, увидали, что лицо Государя просветлело, ланиты порозовели, и Государь соизволил вынуть из саодака свой любимый тугой лук, вложить стрелку и поразить с одного выстрела страховидного вепря.

Все видели, как секач забился в смертных корчах, получив стрелу, и что стрелка эта воткнулась по самое оперение из красных перышек и поразила окаянного зверя насмерть. Это была, конечно, добыча царская, великолепная!

И тут немудрый ловчий Фролка чуть все дело не испортил... Прямо у туши издохшего вепря взял да и огрел сомлевшего боярина шелопугой с охвостьем и ругнул непотребно!

Услышали и увидели все сокольники, все начальные люди, и сам Государь услышал и увидел, да только посмеялся... На вечернем пиру заставил светлого князя Хованского съесть верченого на угольях кабана, а молодцу Фролке никакого наказания тогда не вышло.

На дорогу в захудалую родительскую деревеньку были христолюбиво выданы Фролу из казны мелкие деньжишки и оставлена как есть вся одежонка. Изъят был непреклонно зело хорошей работы рог серебряный охотницкий и рукавицы расшитые, потому как теперь Фролка не царев ловчий, а просто не поймешь и кто таков, неинтересный, опальный человечишко.

В прошлое лето, все знают, провинился подсокольничий Ивашка, так целый день на коленях во прахе простоял, не пивши, не евши! Сказано в Писании: «Не люто есть пасть, а люто есть падши не востать!» За тишайшее смирение и прощен был Ивашка. И не только прощен Великим Государем, но и возвышен в скором времени, поставлен наперед остальных. Неохота о беспутном Фролке вспоминать, но и он бы так смог, небось ноги не отсохли бы!

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить