Воспоминания и мысли об отце (К 125-летию со дня рождения С.А.Бутурлина) | Печать |

Бутурлин Александр Сергеевич

Человек, можно сказать, умирает дважды: первый раз, когда оканчивается его жизнь; второй — когда умирает последний человек, в мозгу которого запечатлелся и жил живой образ его современника со всеми его манерами и особенностями». Эту мысль высказал профессор Б.М.Житков в работе «Г.И.Фишер (1771—1853).» Схожее мнение приводит Жорж Сименон в повести «Сын»: «Я где-то читал, что человек после смерти не умирает еще лет сто — пока не умрут те, кто его знал, а потом те, кто слышал о нем от тех, кто его знал». Кто согласен с этими высказываниями, поймет мое желание поделиться с другими воспоминаниями об отце в его юбилейный год.

Сергей Александрович Бутурлин родился 10 (22) сентября 1872 г. в г.Монтрё (Швейцария). Я — его третий и младший сын. Впечатления моих дошкольных лет связаны с чтением. Я лежу рядом с папой на кровати, а он читает: «По синим волнам океана...»; «Над Невою резво вьются флаги пёстрые судов»; или, несколько выделяя слово «узнали», заканчивает: «По другим известиям узнали, что Дубровский скрылся за границу». Читал он негромко, без напряжения, ясными оттенками интонации подчеркивая смысл. Позже вечернее чтение стало традицией в нашей семье. Обычно я уже лежал в постели, а отец, сидя за столом, читал для меня и мамы вслух. Вопреки правилам воспитания это длилось иногда за полночь. Так были прочитаны знаменитые творения Ж.Верна, В.Скотта, Ф.Купера, весь «Дон-Кихот». Из нашей художественной литературы тех лет отцу особенно нравилась книга «Лесной шум». Он говорил о ней со знакомыми и задавался вопросом, кто может скрываться под псевдонимом автора — Лесник? [1]. Сергей Александрович любил русскую классическую поэзию XIX в., увлекался и западной, делал из нее переводы. Он преклонялся перед Пушкиным, и у нас в гостиной кроме портретов близких родственников, висел только портрет Александра Сергеевича. В рукописном отделе Российской Государственной библиотеки (ф. 369) есть письмо С.А.Бутурлина к В.Д.Бонч-Бруевичу от 10 февраля 1937 г., посвященное Пушкину. В нем рассказывается об интереснейших пушкиноведческих изысканиях старинного друга Сергея Александровича, одного из крупнейших зоологов и хорошего поэта Андрея Петровича Семенова-Тян-Шанского [2]. В конце письма Сергей Александрович высказывает свою гипотезу: «Раз добрался до Пушкина, позволю еще два слова. Я не встречал указаний на поэтический диалог Пушкина и Лермонтова. Между тем, для меня несомненно, что такой диалог имел место. Судите сами. Возьмите известные «Стансы» Пушкина, посвященные в 1826 г. Николаю, «В надежде славы и добра» etc и затем его же «Друзьям» 1828 г.: «Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю...». Это явный ответ на упрёки каких-то друзей по поводу стансов. Какие упрёки, каких друзей? Возьмите стихотворение Лермонтова «К*». Оно обычно датируется 1830 г., но это может быть ошибочно. А содержание ясно как день: «О, полно извинять разврат! Ужель злодеям щит порфира...» etc. К кому из тогдашних поэтов мог Лермонтов обращаться с таким глубоким уважением: «пусть их глупцы боготворят, пусть им звучит другая лира, но ты остановись, певец...», «Изгнаньем из страны родной хвались повсюду...». Кто же из крупных наших поэтов был в ту эпоху в ссылке?.. «Ты пел о вольности, когда тиран гремел...». Ясное указание на оду Пушкина «Вольность». Больше не к кому отнести эти стихи».
Судя по резолюции Бонч-Бруевича, письмо должно было быть напе-чатано в редактируемых им «Звеньях». Но как раз в 1937 г. выход альманаха был остановлен.
Как многие любители поэзии, С.А.Бутурлин пробовал и свои силы в этой области, хотя самокритично считал, что поэтического таланта у него нет. Но стихи его глубоко искренни, биографичны и характеризуют личность автора, поэтому мне придется на них ссылаться. М.М.Пришвин отнесся к ним так: «Стихи Ваши мне понравились своей несовременно-стью и тем, казалось бы, безнадежно утраченным, что хочется назвать рыцарством. Если бы не ГПУ, то я бы непременно в наше время организовал бы рыцарский орден... и Вас в первую очередь — членом. Очень уж в наше-то время у нас люди изолгались». Приведу также конец этого ноябрьского 1929 г. письма Пришвина Бутурлину, т.к. в нем отражены черты того времени и отношение к ним автора: «Относительно охотничьего журнала буду повиноваться обществу, но сам, признаюсь, мало верю, чтобы нам всем этот журнал доставил удовольствие: будут жать со всех сторон и получится то, что крестьяне теперь называют «принудиловка» (коллектив)». (Ульяновский краеведческий музей — УКМ —, бутурлинский фонд, инв. № 17335. В дальнейшем указывается только инвентарный номер документов этого фонда[3]).
Мне было девять лет, когда я захотел сам написать стихотворение. Предметом вдохновения явилась Диана, ирландский сеттер — любимая порода отца — подаренный им мне ко дню рождения. Диане не было еще года, но она имела высшую для своего возраста награду — большую серебряную медаль, присужденную ей на выставке А.Я.Пеговым, известным знатоком и, в прошлом, заводчиком этой породы (Александр Яковлевич был нашим соседом по дому). Отец без тени улыбки прочитал мое произведение. Потом объяснил мне, что такое рифма и стихотворный размер. Это было для меня откровением, из которого я сделал вывод, что взялся за дело, о котором не имел понятия.
Наша семья — родители и двое сыновей — жила в одном из флигелей 3-го дома ЦИК (или 3-го дома Советов) в районе Каретной Садовой ули-цы. Перед флигелем был палисадник с сиренью, жасмином и клумбами цветов, а далее раскинулся на двух гектарах старинный парк, в котором весной слышались и соловьи, и кукушки. Сергей Александрович иногда работал летом в палисаднике за выносимым из дома круглым столиком. У нас были две смежные комнаты площадью 46 кв. м в пятикомнатной квартире, населенной еще тремя семьями. Первая — проходная комната — была разделена высокой мебелью на две части: столовую-гостиную и спальню. Во второй комнате были кабинет, библиотека и спальня отца. В ней же находились и ружья, причем не только Сергея Александровича. Некоторые знакомые, не имея разрешения на нарезное охотничье оружие, приносили его на хранение. После смерти Сергея Александровича оказалось, что и его нарезные ружья, стоящие открыто, не были зарегистрированы, как и большой револьвер кольт, лежавший в столе. Жилплощадь эта была дана Бутурлину Президиумом ВЦИК в 1926 г. в качестве временной вместе с обещанием предоставить позже квартиру в четвертом доме Советов, где помещался и Комитет Севера, в котором Сергей Александрович работал. Конечно, он никогда не требовал улучшения жилищных условий. Наоборот, в УКМ есть письмо Смидовичу от 11.10.1926, в котором Бутурлин пишет: «...при современном жилищном кризисе в Москве я считал бы совершенно непристойным со своей стороны добиваться для себя, опираясь на формальность (данное полгода назад обещание), чего-нибудь большего» (ф. 17334). Отношения с соседями по квартире были более, чем теплые. Один из них — бывший комендант Смольного — М.И.Андреевский был заядлым охотником. Сергей Александрович обучал его пристрелке ру-жей в самодельном тире, устроенном около высокой каменной стены парка. Отец любил маленьких детей, и соседские малыши тянулись к нему. Мне даже бывало обидно, что и с другими он так же ласков. Сам я искал около него спасения, если чем-нибудь выводил маму из терпения. Если папа был дома, защита была обеспечена. Его твердое «Не трогай ребенка!» останавливало приближающуюся с ремнем маму. В кабинете отца около громадного бюро красного дерева (оно сейчас в УКМ) висел на стене телефон, бывший в те годы еще редкостью. Ближайшие соседи считали его почти своим, и славный студент Гриша Рацкер мог по часу обсуждать с товарищем задачи по сопромату и т.п. Но приходили звонить и из другого флигеля. Работавший за бюро Сергей Александрович на извинения отвечал, улыбаясь: «Говорите, говорите — вы мне нисколько не мешаете». Доброжелательность Сергея Алек-сандровича запоминалась даже кратковременно с ним общавшимся. В 80-х годах почтенная журналистка (и пушкинистка) С.Г.Энгель рассказала мне о встрече с Бутурлиным в 30-е годы. Начинающей карьеру девушке было поручено взять у него интервью. В беседе она спутала два похоже звучащие, но разные по значению слова. Сергей Александрович мягко ее поправил и объяснил разницу. Ей было стыдно за ошибку, но реакция на это ученого тронула ее тогда и вспомнилась через 50 лет. Профессор В.Г.Гептнер писал о Бутурлине: «Я видел его в кругу больших государственных деятелей и с самыми рядовыми людьми. Он был всегда совершенно одинаков. Его деликатность в обращении была какой-то особенной... она шла изнутри» («Охота и охотничье хозяйство, 1974, № 3). Профессор И.Б.Волчанецкий в 1973 г. в письме ко мне так вспоминал о Сергее Александровиче: «Необыкновенная простота и ровность в обращении, внимание к собеседнику, живой отклик на всё говорящееся, исчерпывающий деловой ответ, разумный совет, доброже-лательство... И ведь сам вспомнит, бывало, потом и поинтересуется, как де теперь стало!.. Может быть, в этом было нечто от лучшего аристократического воспитания — Училище Правоведения, как никак! — однако — без тени наигранности, фальши, равнодушия, скрытой надменности, какое нередко бывало у людей того круга». Отзывчивостью Бутурлина, случалось, злоупотребляли. Его знакомый по Алатырскому институту природоведения — Петяев попал в сложную ситуацию и ему срочно требовались большие деньги. Он обратился к Бутурлину с просьбой о выручке. Сергей Александрович дал ему ценные золотые вещи, которые можно было заложить. Петяев клялся, что вернет их в скором времени. Однако, вместо них папа получил записку, в которой Петяев извещал, что считает себя вечным должником. Так отец лишился золотой медали Императорского Училища правоведения, золотой ме-дали им. П.П.Семенова Императорского Русского Географического общества, других реликвий. (Золотой медали им. Семенова-Тян-Шанского Бутурлин был удостоен в 1912 г. за исследование Якутской области и некоторых районов севера Европейской России.).
Отвергая плоды чьих-либо трудов, Сергей Александрович старался поддержать человека, если видел в нем искру таланта. Совсем иное отношение вызывали у него работы недобросовестные. Тогда он в публичных оценках мог быть чрезвычайно резок, остроироничен. Мне запомнился его отзыв, начинающийся, казалось бы, благожелательно: «В этой работе много верного и много нового». Но далее следовало: «К сожалению, всё, что верно — не ново, а всё, что ново — неверно». Ниже шло обоснование этого тезиса. С другой стороны, Бутурлин требовал, чтобы критика в его адрес не корректировалась, когда ее тон, выходящий за пределы нормы, приводил в смущение редактора.
Если отец считал, что достаточно осведомлен в каком-то вопросе, и мнение его может принести пользу, он высказывал его, невзирая на то, какие авторитеты могут быть затронуты. Так, первого февраля 1902 г. газета «Русские ведомости» опубликовала статью Бутурлина «Зоологический музей Академии Наук» с вопиющими фактами, характеризующими музейную экспозицию (например, у мамонта бивни были перепутаны местами). Статья вызвала переполох. По распоряжению Академии был отпечатан «Свод прений, происходивших в заседаниях физико-математического отделения Императорской Академии Наук по поводу статьи Бутурлина...». Свод этот был разослан ведущим ученым. Отец Сергея Александровича сообщал сыну из Москвы 11 февраля 1902 г.: «Профессор Тимирязев... говорил мне, что статья твоя напугала и здешних зоологов. Они, может быть, встревожились мыслью о том, что и в здешнем университетском зоологическом музее не всё, может быть, обстоит благополучно...» (М.Х.Валкин. Александр Сергеевич Бутурлин. 1961).
Бутурлин был еще мальчишкой (ему недавно минуло 17 лет), когда опубликовал статью с принципиальными возражениями против мнения знаменитого знатока оружия А.П.Ивашенцова. Александр Петрович не счел для себя зазорным обратиться к никому не известному оппоненту с письмом: «Милостивый Государь, простите мне великодушно мою навязчивость: мало того, что я посылаю статейку в журнал, я позволяю себе тревожить Вас этим частным письмом. Но тон Вашей статьи «Цилиндры или чоки» заставляет меня думать, что вопрос этот не безразличен для Вас...» (ф. 27157/49). Это письмо послужило началом личного знакомства, переросшего в долгую дружбу и сотрудничество. Совершенно иначе сложились отношения Бутурлина с другим крупнейшим авторитетом — профессором М.А.Мензбиром. В 1896 г. отец опубликовал в «Природе и охоте» рецензию на капитальный труд Мензбира «Птицы России». Она была восторженной, но содержала и замечания. Через два с половиной года в том же журнале появился ответ Мензбира, в котором сквозило раздражение. Так началась знакомая специалистам полемика, окончившаяся в 1906 г. брошюрой Бутурлина «Последний ответ г-ну Мензбиру». Н.А.Зворыкин писал отцу по поводу этой полемики: «Его (Мензбира — А.Б.) ответы — это просто профессорское самолюбие. Ты с этим, конечно, не можешь не согласиться, т.к. иначе и объяснить трудно, ввиду того, что в некоторых возражениях он просто, что называется, «в лужу садится» (ф.13890). Десятилетия спустя, Мензбир, нуждаясь в содействии Бутурлина, предпочитал обращаться к нему через посредников. Так, в 1926 г. известный всем орнитологам Г.И.Поляков писал отцу: «М.А.Мензбир просит сообщить ему подробные названия написанных Вами статей (на русском и иностранных языках), касающихся Вашей поездки на Колыму». И примечание к слову «ему»: «письмом» (ф. 17431).
Экономя время, Бутурлин писал всегда сразу набело. Делал это он не только в кабинете, но и в поездках, на пароходе, в экспедиционных скитаниях, лёжа на больничной койке. При этом, как отмечал проф. Г.П.Дементьев, «Сергей Александрович был одним из наиболее замечательных по своему простому, ясному и живому языку писателей среди наших зоологов». Бывало, что отсутствие черновиков приводило к невосполнимым утратам. Так, канул в небытие приготовленный в 1920 г. определитель всех позвоночных (включая и рыб) Средней и Юго-Восточной России. Письма отец не забывал начинать с указания своего адреса, считая, что адресат не должен тратить время на его поиск. Почерк его был чёток и легко читаем. Основная работа протекала ночью. При этом он пил крепкий горячий чай, как всегда без сахара; особенно любил кирпичный, к которому пристрастился в экспедициях.
Осанка его была запоминающейся. Он ходил и сидел во время работы или беседы с неизменно прямым корпусом, никогда не сутулясь. Очков не имел. На моей памяти носил блузу с карманами, подпоясанную широ-ким ремнем. В 20-е годы на ремне висел охотничий нож в ножнах, а над нагрудным карманом значок Всекохотсоюза почти треугольной формы с соболем посередине. Головным убором в теплое время служила кепка, в холодное — видавшая виды шапка-ушанка. Перчаток не носил и зимой.
Произношение им некоторых слов было несколько необычно; похожее я улавливаю в речи отдельных, бывающих ныне в Москве, представителей старой эмиграции. В ряде слов звук, обозначаемый буквой «о», при произношении не заменялся, как мы привыкли, на «а». Этот звук «о», хотя и не подчеркивался, был ясно различим. Например, Сергей Александрович говорил не «автамабиль», а «автомобиль». Употребление слов тоже отличалось иногда от стандартов моего детства. Вместо «обязательно» он говорил «непременно», слово «наверное» означало «наверняка», «точно»: «Ты это наверное знаешь.»
Редкий день у нас дома не было деловых посетителей или дружеских встреч. Отец осматривал и измерял ружья охотников, давал по ним рекомендации. Ему приносили и присылали для определения птиц. Авторы давали для просмотра рукописи, дарили свои книги.
Беседы с охотниками нередко касались мер безопасности в обращении с оружием, и он не раз высказывался против манеры долго вести ружьем за движущейся целью, так как при этом стрелок теряет ориентировку и может поразить товарища. Отец сам носил на теле следы картечи, пущенной соседом по облаве. Из происшествий с оружием расскажу об одном.
Как-то при испытании большой партии ружей, утомившись стрелять с правого плеча, Сергей Александрович перешел на левое. При этом первым же выстрелом разорвало левый ствол. Стреляй он по-старому — взрыв ударил бы по нему. Отец считал, что с нормальным ружьем «несчастных случаев не бывает и быть не может; все так называемые «несчастные случаи» неправильно так называются — это на самом деле случаи или невежества, незнания (что бывает крайне редко), или, несравненно чаще, случаи халатности, неряшества, граничащего с хулиганством». Сам он в действиях с оружием мог служить образцом. М.М.Пришвин на вопрос — не Бутурлина ли он изобразил в рассказе «Анчар» под именем Сергея, ответил читателю: «...это не Сергей Александрович Бутурлин, крайне осторожный и даже педантичный в отношении обращения с огнестрельным оружием. И вообще относительно Сергея Александровича держу одну мысль, как бы у него поучиться, а никак не писать на него пасквили. Советую того же и вам» («Охотник», 1925, № 3). Сергей Александрович был щепетилен и в отношении сбережения ружей, ухода за ними. Они, как и его измерительные и оптические приборы, действовали и выглядели, как новые, хотя служили многие годы.
Частым нашим гостем был Федор Петрович Филатов — товарищ отца по гимназии, брат знаменитого офтальмолога. Федор Петрович был оригинальным человеком, рассказывавшим необыкновенные истории, и горячим любителем шахмат. Сергей Александрович иногда играл с ним или решал предложенные шахматные задачи. Беседы отца с приятелями были увлекательны и для меня. Диапазон их был безграничен. Говорили об астрономии, о бильярде. И тем и другим Сергей Александрович в прошлом увлекался, о чем свидетельствовали и соответствующие книги в его библиотеке. Бывали разговоры на актуальную в начале 30-х годов тему о съедобности разных животных. Отец перепробовал многих так называемых несъедобных. Однажды на званом обеде пришлось ему, не зная того, отведать и кошачье мясо. Хозяин угощал якобы кроликом. Уходя, Сергей Александрович заглянул на кухню к знакомому повару, увидел доказательства истины и услышал признание кулинара. Однажды он был приглашен на обед из мяса мамонта, но опоздал — приехал, когда кушанье уже съели. Этот зверь тысячи лет назад, идя по леднику, провалился в трещину и сломал ключицу. В естественном морозильнике он хорошо сохранился.
Нередко говорили на исторические темы. Отец склонялся к мнению, что так называемый Лжедмитрий-первый был настоящим сыном Грозного. Он приводил ряд доводов в пользу этого, а также обосновывал убеждение в том, что смерть царевича была невыгодна Годунову. Много лет спустя, я познакомился с ученым-металлургом Николаем Владимировичем Грум-Гржимайло, воспитывавшимся в семье Шереметевых, родственников Василия Шуйского. Николай Владимирович говорил, что в саду Шереметевых были зарыты документы комиссии В.Шуйского, опровергающие, по семейному преданию, официальные выводы этой комиссии о смерти царевича в Угличе. Отец выражал недоумение, почему Петр I пошел на компромисс и заменил кириллицу каким-то гибридным шрифтом, вместо принятия общеевропейского латинского алфавита, что облегчило бы многим поколениям у нас и заграницей взаимное изучение языков. Он высказывал убеждение в чрезвычайной важности перехода на обучение через звуковое кино с использованием особо талантливых лекторов, так как зрительно воспринимаемое несравненно лучше усваивается, чем отвлеченные представления с помощью слуха или прочитанное.. Он утверждал, что тогда часть молодежи, якобы тупой, неспособной к обучению при схоластическом преподавании по учебникам и лекциям, окажется столь же способной, как и другие — это просто лица, у коих обычное превосходство непосредственного восприятия еще сильнее, чем у других.
В разговорах с друзьями Сергей Александрович был оживлен, любил шутки. Раздраженным, а, тем более, выведенным из терпения я его никогда не видел. Знавший его десятки лет и в различных ситуациях профессор Б.М.Житков писал в некрологе: «Беседа с ним была удовольствием для всякого, способного ценить мысль и ее выражение. О невозмутимости его характера легче всего было составить истинное представление во время трудностей путешествия». Представить себе отца кричащим мое воображение неспособно, хотя я понимаю, что он умел это делать. Профессор И.Б.Волчанецкий в 1974 г. писал мне, вспоминая Сурскую экспедицию 1919-1921 гг.: «После тяги в сумерках мы с В.А. вернулись на условленное место и поджидали Сергея Александровича, сидя под кустом. Слышим приближающиеся шаги, треск валежника — прямо на нас с тыла. Мы замолкли. Останавливается за этим же кустом и, вдруг, что было мочи: «Гоп-го-оп!». Мы расхохотались. И запомнилось, каким добрым, веселым смехом ответил он нам! Нет, чтобы чертыхнуться — что, мол, дурака валяете! — Вообще поражала и обескураживала эта удивительная доброжелательная уравновешенность, ровный голос и — точные литературные обороты речи, иной раз при убийственном содержании... Он был совершенно неспособен к бурным излияниям и совершенно не нуждался в матерщине, к которой — что греха таить — частенько прибегали мы в его обществе».
Отец был влюблен в Север. Об обычаях местных жителей, удивлявших и, порой, возмущавших цивилизованного человека, говорил, что в тех условиях именно это оправдано и позволяет выжить. Сергей Александрович вообще протестовал, когда встречал высокомерное отношение к людям. «Да и не пора ли бросить устарелую привычку толковать о «грубости» и т.п. и представлять «миллионы» нашего народа в виде какого-то «жупела», — писал он в «Псовой и ружейной охоте» (1900, № 33), отвечая на статью другого автора. — ...центральную и восточную часть России знаю довольно хорошо, бывал и на крайнем севере и на северо-западе и совершенно уверенно говорю, что у этих миллионов природной мягкости, даже деликатности и толковости не-сравненно больше, чем то кажется издали, но, конечно, заметить это можно тогда, когда не являешься ни в виде грозного «начальства» или презрительного «барина», ни в виде какого-нибудь ряженого «опрощенца», а относишься к людям просто и естественно. Особенной же святости и ангелоподобия в людской природе, разумеется, везде мало, а в неблагоприятных условиях жизни и подавно трудно этого ожидать».
Критерии, с которыми Бутурлин подходил к оценке человека, прояви-лись и в его семейной жизни. Получив в 1897 г. назначение на самостоятельную должность, он женился на сестре товарища — правоведа Вере Владимировне Марковой. Некоторое время всё шло хорошо. Рос сын Сашок (тоже будущий правовед), жена помогала мужу в научных трудах, иногда вместе охотились. Но постепенно накапливалось взаимное недовольство. Веру Владимировну не устраивали частые отъезды мужа, хотелось, чтобы он был более домашним. Сергею Александровичу стало мешать оказывавшееся на него в этом отношении давление. Друзья это заметили. Летом 1899 г. Бутурлин писал Н.А.Зворыкину: «У меня есть серьезное предположение летом 1901 года ехать с Житковым на Новую Землю и провести там год». А Зворыкин заканчивает ответное письмо так: «...поклон Вере Владимировне. А ведь она не пустит тебя на Новую Землю!?» (ф. 21767/4 и 21902). Упомянутая поездка, действительно, не состоялась. В конце концов Вера Владимировна и Сергей Александрович расстались, но дружеские связи их сохранились. Сергей Александрович начал семейную жизнь с латышкой Амалией Зарс. Она родилась в батрацкой семье, ходила в школу всего четыре года, некоторое время служила горничной в семье Сергея Александровича. Он нашел в ней верного друга: рассказывал о своих работах, делился планами и она была в курсе всех его дел. Отправляясь летом 1925 г. из Владивостока на Чукотку, Бутурлин писал жене, оставшейся с двумя детьми в Хабаровске: «Пожалуйста, сведи знакомство с Разумовскими, езди с ними за реку, да и вообще никого не избегай. Ко мне все в Хабаровске относятся так любезно, и многие, действительно, очень ко мне расположены, а ты, моя Малечка, такая милая и красавица до сих пор, и такая умница, что и тебя все полюбят. А что ты не очень образована, так ведь тебе не в профессора идти, и никого ты этим не удивишь, и не по этому людей судят... Почаще советуйся с Владимиром Клавдиевичем (Арсеньевым — А.Б.), как лучше устроиться». (Некоторое время Бутурлины жили у Арсеньева). Стихотворение 1932 г. «Жене» Сергей Александрович окончил так:
Ты вся, как природа, ясна и чиста,
Ты дышишь с ней жизнью одною.
И всё понимаешь, мила и проста,
Своей благородной душою.
Будь счастлив, мой милый цветок полевой,
Пусть долгие, долгие годы
С твоей благородной и кроткой душой
Минуют тебя все невзгоды.

Сергей Александрович с женой Амалией Иванов-ной и сыновьями (младший — Александр Сергеевич. 1925 г.
Сергей Александрович с женой Амалией Иванов-ной и сыновьями (младший — Александр Сергеевич. 1925 г.


Амалия Ивановна выросла на природе и любила ее. Она превосходно вышивала, но особенно любила цветы и, как многие на ее родине, обожала цветоводство. Отец, вступив в дачно-строительный кооператив персональных пенсионеров, получил в 1936 году участок в 3000 кв. м в Пушкинском районе. С помощью молодого друга — Владимира Владимировича Кристи (начинающего охотничьего писателя, погибшего на войне) была куплена в глуши изба и запас строительного материала. Всё это было перевезено и собрано в несколько измененном виде на полученном участке. Сам Сергей Александрович приезжал на дачу один раз на несколько часов. Но он, как писал одной родственнице, был «рад, что смог хоть что-то сделать для этой золотой женщины». Правда, однажды связывающие их узы подверглись испытанию на прочность. В 1917 г. Сергею Александровичу встретилась женщина — Н.С., его дальняя кузина, вдова погибшего офицера, чувство к которой поглотило его. Амалия Ивановна была в отчаянии, намеревалась разорвать отношения с Сергеем Александровичем. А он писал ей из Москвы в Везенберг (нынешний Раквере, Эстония) в октябре 1917 года: «Неужели ты не понимаешь, что я тебя люблю всей душой, мой милый, давнишний друг, и всегда буду тебя любить. Что делать, дитя моё, если раз в 10 лет встретилась мне такая страсть, которая на короткое время, на несколько месяцев, как будто преодолела нашу давнишнюю дружбу. Это уже проходит и скоро пройдет без всякого остатка, а мы с тобой всегда останемся хорошими и любящими друзьями». Семья была сохранена. Н.С. в начале 20-х годов эмигрировала за границу. Но Сергей Александрович оказался прав, написав в обращенных к ней вскоре после знакомства стихотворных строках:
Как знать судьбу, как ведать, что случится,
Но чувствую — я друг твой до конца...
Он не только переписывался с ней до конца жизни, но поддерживал в трудные периоды переводами валюты, помогал ее матери, жившей под Москвой. В кабинете Сергея Александровича висел большой акварельный портрет Н.С. В 1994 г. дочь Н.С. — дама весьма преклонного возраста, наведавшись из Голландии на родину, приехала ко мне повидаться. Шел затяжной сильный дождь. Первыми словами, которые она произнесла войдя, были: «Только любовь к вашему отцу заставила меня ехать в такую погоду».
Бутурлин вел переписку с иностранными учеными, получал заграничные орнитологические и охотничьи издания, переписывался с оказавшимися за границей родными; у него бывали представители иностранных фирм. Этим пользовались некоторые друзья Сергея Александровича и поддерживали через него связь с уехавшими близкими.
В 1927 г. были арестованы сестра Сергея Александровича — Вера Александровна и ее муж Л.В.Истомин, им была назначена ссылка в раз-ные места. В коллегию ОГПУ было направлено срочное ходатайство Президиума ВЦИК, подписанное П.Г.Смидовичем, с приложенным заявлением С.А.Бутурлина о том, чтобы супругов не разлучали. Но оно не помогло.
Сергей Александрович пытался помочь не только родным. В сентябре 1927 г. он сообщал жене в Геленджик о беседе с прокурором Верховного Суда: «Он был любезен, но сказал, что сначала должен ознакомиться с делами Ист. и Поляк., а потом опять поговорить». «Поляк.» — Григорий Иванович Поляков — бывший издатель единственного орнитологического журнала дореволюционной России. Он был сослан на Соловки; к счастью, пробыл там не так долго. У Истоминых остались в Москве три дочери: 15, 13 и 10 лет. Младшая из них, Ольга Леонидовна Филимонова, рассказала мне в 1996 г., что Сергей Александрович обращался по поводу Истоминых и к М.И.Калинину, но тот посоветовал ему держаться от этого дела в стороне. Не последовав этой рекомендации, Сергей Александрович установил над племянницами опеку. О поддержке Бутурлиным репрессированных родственников свидетельствуют сохранившиеся письма. В одном из них его двоюродная сестра Вера Сергеевна Бутурлина, высланная как дочь царского генерала, пишет: «Милый Серёжа, каждый раз, как получаю твои деньги, не только письменно, но и от всей души благодарю тебя за них, а, главное, за твою любовь и такое твое постоянство в заботе обо мне. Хотя, конечно, как ты говоришь, мы и родные, но, к сожалению, для весьма и весьма многих это совершенно не причина делать добро, а часто даже и наоборот. Спасибо тебе».
На общественно-политические взгляды Сергея Александровича значи-тельное влияние оказал его отец — Александр Сергеевич, который придерживался крайне левых убеждений, но не одобрял тактики соответ-ствующих партий и в последнем отношении был ближе к кадетам. Сергей Александрович во многих дореволюционных работах высказывал критическое отношение к существовавшим порядкам, в частности, в области образования, науки, охраны природы, охотничьего законодательства. Он мечтал о времени, «когда общественная энергия не будет ни подавляться, ни растрачиваться на одно преодоление вредных препятствий к свободе и самостоятельности, когда, словом, русский человек будет хозяином у себя дома» («Псовая и ружейная охота», 1906, № 19). Февральскую революцию Сергей Александрович воспринял как давний сторонник республиканского строя и социального равенства. Ранним пасхальным утром 1917 г., стоя на мосту вблизи Кремля, он пи-сал:
Колыбель ты родного народа,        
Древний холм над рекою Москвой!
Разольется ли свет и свобода
Над великою нашей страной,
Как разносится благовест светлый,
На Иване-Великом гудя,
По холмам, по селеньям окрестным,
И надежду, и веру будя?..
События, последовавшие за октябрьским переворотом, нанесли Сергею Александровичу тяжелейшие раны. Старший сын, служивший по мобилизации в Красной Армии, застрелился. Был расстрелян большевиками, как заложник, младший брат. Некоторые родные оказались в эмиграции, другие — позже — в ссылках. Многочисленный и устойчивый клан Бутурлиных, известный в Москве с начала XV века, перестал существовать. Сергей Александрович писал: «...полагаю, редко кто потерял так много при революции: потеряли состояние все, у кого что-либо было; меньшее число потеряло свой «домашний очаг» и еще меньшее — часть семьи; и совсем немногие потеряли плоды целой жизни научного труда — библиотеку, коллекции, дневники путешествий, незаконченные и законченные рукописи научных работ» («Охотник», 1924, № 6). Все перечисленные потери относились и к нему. Было время, когда вести любимую работу среди разгорающегося всепожирающего пожара казалось невозможным. Сергей Александрович решил принять приглашение одного из западных естественнонаучных музеев. В апреле 1918 г. он получил заграничный паспорт и предписание: «Комиссару станции Кола, Мурман. В изъятие из общего распоряжения Военно-Революционного Комитета о закрытии границ... Московский Комиссар по Иностранным Делам предписывает Вам беспрепятственно пропустить российского гражданина Сергея Александровича Бутурлина...».
Путь к новой жизни был открыт. И всё-таки Сергей Александрович не уехал. Он остался, чтобы работать у себя на родине, способствовать ее возрождению. Лишенный в течение нескольких лет возможности активно трудиться как орнитолог (из-за гибели научного имущества), ученый сосредоточился на работе в области охоткооперации, охотничьего законодательства, охраны природы, несколько позже — также — налаживания производства оружия и снабжения им промысловиков. С января 1921 г. по приглашению Н.В.Крыленко он возглавил отдел охотничьего хозяйства Центрального управления по делам охоты, а после ликвидации Центрохоты оставался в Наркомземе до 1925 г. специалистом по охотпромыслу. Это было время больших надежд. Отвечая на приветствие зародившегося Приморского отдела Союза охотников, Бутурлин писал: «Не покладая рук должны мы строить наше общее Всероссийское Союзное охотничье дело. Не единичный про-мышленник или любитель, не отдельные общества и кружки охотников, а Единый, Всероссийский Союз охотников должен выступать перед фабрикантом оружия, перед пушным торговцем, перед скупщиком дичи и пушнины, перед государственной властью и перед другими отраслями народного хозяйства... Союз... даст и государству, и своим сочленам гораздо больше, чем они когда-либо получали без Союза» («Охотничье дело», 1923, № 1).
В 1924 г. Бутурлин был приглашен П.Г.Смидовичем в состав организовывавшегося им Комитета Севера. Этот комитет был замечательным органом. Опыт его 11-летней деятельности, как и значение выдающейся личности его председателя, достойны серьезного изучения. Импульсом к созданию комитета послужил доклад заведующего отделом Наркомнаца А.Е.Скачко коллегии этого наркомата в 1923 г. Докладчик отметил, что никогда еще эксплуатация сибирских народностей «не достигала таких бесстыдных размеров и форм, как при советской власти» (ГАРФ, ф.3977). По предложению Президиума ЦИК СССР постановлением ВЦИК от 20.06.1924 г. при последнем был образован Комитет содействия народностям северных окраин (Комитет Севера) под председательством Петра Гермогеновича Смидовича. Штат комитета был утвержден в количестве 17 человек. Но большое число чрезвычайно авторитетных и компетентных лиц трудилось на общественных началах. В комиссиях комитета не просто числились, а ими руководили и в них работали такие государственные и партийные деятели как А.С.Енукидзе, П.А.Красиков, А.В.Луначарский, С.И.Мицкевич, Ф.Н.Петров, а в первые годы и Н.А.Семашко, Л.Б.Красин и другие. Привлечены были многие известные ученые: Н.И.Вавилов, Б.М.Житков, С.В.Керцелли, Г.А.Кожевников, Н.М.Кулагин, В.А.Обручев, С.Д.Перелешин, С.А.Северцов, Д.К.Соловьев, В.Т.Тер-Оганесов и др. В ведение комитета входили все стороны жизни на громадной территории с населением, находящимся на грани вымирания. Комитету Севера при ВЦИК подчинялись Комитеты Севера при местных органах власти. Работой центрального Комитета Севера руководило его бюро во главе с председателем. Наиболее важные мероприятия, намеченные комитетом, оформлялись как постановления ВЦИК и СНК РСФСР или высших ор-ганов СССР. Ответственной задачей комитета было создание культурных баз, как центров обслуживания жителей и подготовки будущих культурных работников из туземного населения. На эти базы также возлагалась задача научного исследования и всестороннего изучения Крайнего Севера. В течение всего периода существования комитета Бутурлин был членом его бюро, а также возглавлял постоянную комиссию по охотвооружению, участвовал в работе других комиссий. В 1925 г. по поручению комитета Сергей Александрович совершил поездку с целью обследования Чукотского полуострова и выбора там места для организации культбазы. С дороги он писал В.Н.Каверзневу: «Подумайте только, мы везем врачей (а не фельдшеров) в Петропавловск, Гижигу, Большерецк, Ново-Мариинск (Анадырь), Уэллен (у мыса Дежнева),.. медикаментов на 10 000 руб. А после 1905 года весь Колымско-Чукотский край был без единого врача, а полагавшихся медикаментов на 200 руб. в год — годами нельзя было добиться. Кроме прямой работы врачи вводятся членами в уисполкомы, куда приглашаются и представители туземцев... Здесь куется новая русская Америка, только бы Москва получше помогала отстранять отсюда американскую и японскую Америки». («Охотник, 1925 г. № 11). Во время этой поездки произошел удивительный случай. Пароход «Индигирка» вынужден был простоять в тумане три дня вблизи бухты Провидения. График движения был нарушен. По поводу дальнейшего маршрута разгорелся спор между капитаном и представителем везшей грузы организации. Они не могли договориться об очередном пункте выгрузки. В качестве арбитра пригласили Бутурлина. Вместе придя к решению, двинулись к месту, куда ранее заход не предполагался. Их поразило, что встречало пароход много съехавшихся окрестных жителей. Мало того, ожидали и приезда представителя власти — милиционера, уехавшего далеко к родственни-кам; за ним уже было послано. Оказалось, что приход корабля был предсказан шаманившим накануне местным шаманом. Это был один из случаев, убеждавших Сергея Александровича в том, что передача мыслей на расстояние несомненно существует.
Упразднение Комитета Севера было связано со смертью в 1935 г. Смидовича. В день его смерти отец вернулся домой неожиданно скоро. Он сказал только: «Смидович умер» и сел боком около стола. Поза его мне запомнилась необычностью: склоненная голова, левый локоть оперт о стол, поднятая ладонь медленно потирает лоб. Это был единственный случай, когда я ощутил внутреннюю взволнованность отца. Он взял меня с собой на Красную площадь на похороны. Мы сидели на трибуне и слушали прощальную речь Калинина. Михаил Иванович любил Смидовича. Их кабинеты разделяла общая приемная, в которой работала секретарша. Комитет Севера располагался в том же здании; не раз, когда его заседания затягивались, Калинин приходил и уводил Смидовича, оберегая его от переутомления. Эффективность деятельности Комитета Севера определялась выдающимся организаторским талантом его председателя. Да и в подборе кадров он не руководствовался предпи-сывавшимся принципом «по политическим и деловым качествам». Вспоминаю рассказ отца (со слов очевидца) о закрытом собрании, обсуждавшем кадровый вопрос. Один из участников возразил против предложенной кандидатуры на том основании, что предлагавшийся человек — бывший дворянин. Всегда выдержанный Смидович вышел из себя и ударил по столу. «Разве вы не знаете, — резко сказал он, — что Владимир Ильич был дворянином? Ваш председатель — тоже бывший дворянин. Я буду с вами говорить об этом в другом месте».
В Латвии я услышал от отца следующее. В 1917 г. в дни октябрьских сражений в Москве он — как это ни покажется странным — принял участие в баррикадном бою в районе Арбатской площади на стороне юнкеров. Раненный в правую руку, он укрылся на квартире жившего неподалёку друга — Бориса Михайловича Житкова. В 1924 г., будучи приглашен Смидовичем на работу в правительственное учреждение, Сергей Александрович счел долгом сообщить ему об этом эпизоде. «Никому больше об этом не рассказывайте», — выслушав, сказал Петр Гермогенович. Попасть с семьей летом 1934 г. в Латвию отдохнуть в отличных условиях Бутурлин смог только благодаря Смидовичу. Когда он справлялся в Наркоминделе о возможности такой поездки, поясняя при этом, что ни копейки валюты от государства не просит, ему ответили, что нужно ручательство двух членов партии с дореволюцион-ным стажем. «Подходит ли Смидович?», — спросил отец. Ему сказали, что если поручится Смидович, то больше ничего не требуется. Так мы оказались в нынешней Юрмале, где двоюродная сестра Сергея Александровича — Людмила Дмитриевна владела двумя виллами и санаторием, в котором бесплатно лечила малоимущих туберкулезных больных. В Латвии отец получал письма, в которых эмигранты-родственники имели возможность откровенно высказывать мнение о большевистских порядках и призывали его не возвращаться в СССР. В ответных письмах он излагал свой взгляд на ситуацию в стране. Относительно же невозвращения, что советовали и некоторые латыши, отвечал коротко, что не может подвести Смидовича. Полученные в Лат-вии письма Сергей Александрович, по свойственной ему привычке, не уничтожил. При возвращении советские таможенники изъяли у него 16 писем. Некоторое время отец ожидал реакции ГПУ, одновременно высказывая надежду, что не дураки же там сидят и должны разобраться: ругал-то советский строй не он, а его иностранные корреспонденты. Может быть, письма, действительно, попали умному и порядочному человеку. Во всяком случае последствий не было.
С 1925 г. Бутурлин приступил к воссозданию погибшей в 1918 г. руко-писи определителя птиц страны. Он также работал во множестве общественных организаций, но, как отмечал он сам, работа эта была «так или иначе тесно связана с интересами охотничьего дела и промысла».
С 1928 г. он почувствовал нарастающие проявления тяжелого заболевания. Ему пришлось нарушить совет своего отца, окончившего медицинский факультет: «Никогда не обращайся к врачам». Исключение делалось для хирургов. Ранее Сергей Александрович этого правила и придерживался. Даже зубы не лечил, а просто удалял. С начала 1930 г. он был вынужден оставить штатную должность ученого секретаря Комитета Севера, которую занимал с февраля 1926 г. В архиве комитета я нашел копию документа 1930 года: представление во ВЦИК на присвоение С.А.Бутурлину звания заслуженного деятеля науки. Такое же представление было сделано на С.В.Керцелли. Возможно, в архиве ВЦИК можно узнать, чем эти кандидатуры не понравились. Болезнь приковала отца к кровати. 22 июня 1932 г. он писал директору Кондо-Сосвинского заповедника В.В.Васильеву: «...я уже 5-ый год болен, из них 3-ий очень тяжело (с 30 апреля 1930 г. по апрель 1932 г. лежал безотрыв-но...). У меня развился общий туберкулез, на почве которого сильное повреждение двух позвонков и некоторых других органов. Теперь немного встаю благодаря глухому гипсовому корсету на всем туловище (с января 1930 г. инвалид на персональной пенсии, но остался членом Комитета Севера, и последние 2 месяца даже бываю на заседаниях и в Зоологическом музее, чаще мне присылают материалы на дом). Работаю частью сидя, больше лёжа, много...» [4].
Как изнурительна была болезнь, можно судить по приводимой фотографии 1932 г., сделанной после длительного пребывания в больницах. Гипсовый корсет, не снимаемый ни днем, ни ночью много месяцев, не позволяющий наклониться, был, конечно, мучителен по многим причинам. Но никогда я не слышал от отца оханья, ничего похожего на жалобу. Лишь раз, когда я оказался рядом, он попросил надеть ему носки. Окружающим его трудности не были заметны. Б.М.Житков справедливо отмечал: «Болезнь не ослабила ни его работоспособности, ни интереса к жизни. Благодаря мягкости и спо-койствию его нрава и никогда не изменявшему терпению его длительные страдания почти не создавали затруднений для лиц, с ним общавшихся».
Пенсия отца составляла 180 рублей в месяц, позже ее увеличили до 250. Основным источником существования семьи были его литературные гонорары. Книги для охотников издавались большими по тому времени тиражами. В разговоре с другим охотничьим автором папа как-то пошутил: «За границей мы с вами были бы миллионерами». Основным издателем охотничьей литературы в 30-е годы был КОИЗ, в котором авторам платили очень мало. От предложений издаваться в других местах Сергей Александрович отказывался, считая неудобным изменять прежнему издательству.
В 1933 г. приятельница Бутурлина, заведовавшая мараловодческим питомником, прислала ему с Дальнего Востока порошок, изготовленный из пантов марала — высоко ценимое в Китае универсальное лечебное средство. Отец и мама принимали в течение зимы по рекомендованной схеме это средство, настоянное на кагоре. Действительно, состояние отца заметно улучшилось. Еще больше укрепил его отдых в Латвии. Он даже плавал там, правда, медленно и каким-то особым стилем: руки работали как при брассе, а ноги как при кроле. Меня он там научил и плавать, и грести в лодке. При обучении гребле объяснил, что надо погружать в воду лишь лопасть весла. Я оценил пользу этого совета, а через много лет прочитал его заметку в записной книжке: «Шурка хорошо гребет». А вот обучить меня верховой езде и стендовой стрельбе, как собирался, он не успел. В 1937 г. он заказал для меня в Туле одностволку с регулируемым чоком — тогдашним новшеством; возможно, хотел его проверить. Изготовление ружья было начато, но не знаю, доведено ли до конца после смерти отца. Что касается верховой езды, то он сам был ей привержен в молодости, воинскую повинность отбывал в кавалерии, любил лошадей и рассказывал случаи, свидетельствующие об их большом уме. Кошки и собаки были его истинными друзьями. В Симбирске у него был кот, знавший расписание его уроков. Ко времени их окончания кот являлся к гимназии, устраивался на ранце Сергея, и вместе они возвращались домой. Если какие-то дела или собаки по пути задерживали кота, то он, зная, что опаздывает, галопом мчался к гимназии, что было хорошо видно на кру-той улице. В 1919—1920 гг. Сергей Александрович жил в Алатыре в семье своего гимназического товарища и охотника Леонида Карловича Гешеля. Его дочь — Надежда Леонидовна в одном из писем мне вспоминала, что у Гешелей была кошка необычно свирепого нрава. Когда Сергей Александрович работал в своей комнате, злющая Муська ложилась рядом на стол. Когда она окотилась, то «...явилась к Сергею Александровичу и стала его настойчиво куда-то звать. Он пошел за ней через всю нашу квартиру, кухню и сени в чулан, где находились ее котята. Она с удовлетворением улеглась с котятами и ему ничего не оставалось, как погладить ее и похвалить ее котят. Следует заметить, что будучи матерью, Муська не подпускала к котятам чужих, она бросалась на тех, кто проходил мимо чулана... и рвала их когтями и кусала. А Сергея Александровича сама «пригласила» к котятам как друга». Сам я помню, что наш черный кот Васька частенько располагался на плече отца, когда он сидел за письменным или обеденным столом. В молодости отец держал и различных диких животных. Не считая певчих птиц, которых он ловил в детстве, у него были жильцами серая цапля, три филина, две куницы. Один год прожил в симбирском имении лосенок; он находился с телятами, ходил с ними на пастбище, но на втором году его забодал старый бык. Конечно, собаки пользовались особой любовью Сергея Александровича. В отношении животных, как и в отношении детей, он придерживался правила: никогда не обманывать, даже в шутку.
Вообще, воспитателем отец был своеобразным. Вероятно, он хорошо помнил свое детство, далеко не прилежную учебу и шалости в гимназии, о которых иногда рассказывал. Например, как в раздевалке прибили к полу калоши учителя, который страшно боялся удара (инсульта). Бедняга оделся, надел калоши, но не мог сдвинуться с места. Решив, что случился удар, он заплакал. Еженедельно подписывая мой школьный дневник, папа спокойно реагировал на частые двойки и записи классной руководительницы о плохом поведении. Изредка он просматривал мои тетради и делал краткие замечания. Как-то в тетради по обществоведению он прочитал: «Ленин и Сталин создали Красную армию». «Причем тут Сталин? — сказал папа. — Красную армию создали Ленин и Троцкий». Каких-либо предубеждений, что не обо всем, слышанном дома, можно говорить в других местах, мне не делалось. Свое отношение к моим проступкам он выражал лаконично. Как-то брат Костя, бывший десятью годами старше меня, был послан отцом за покупками, и я увязался с ним. Вернувшись, брат сделал денежный отчет, но не совсем правильный. Я стал думать, как мне поступить. Решив, что надо сказать папе правду, я — когда брата не было — это и сделал. Сидевший за столом отец, взглянув на меня, сказал: «Когда я учился в гимназии, у нас таких ребят звали фискалами и очень не любили». Тут же отвернувшись, он продолжил работу. Я же вполне прочувствовал, что значит хотеть провалиться сквозь землю. Сколько-нибудь продолжительное нравоучение я выслушал только раз и вот по какому поводу. В моем классе висел плакат, карикатурно изображающий меньшевиков, кадетов и прочую «нечисть», вопящую «Советская власть продержится две недели!». Когда по окончании уроков ребята были выстроены у стены для выхода, я, стоявший у доски, воспроизвел на ней мелом слова плаката. Учительница доложила директору, последовал приказ о вызове родителей. Шел 1935 год. Я понял, что дело серьезно, когда увидел, что в школу, вместо мамы, впервые собирается папа. В школьном кабинете мы были втроем, взрослые сидели, я понуро стоял и слушал, что папа мне говорит. При этом я понимал, что говорит он для директора, хотя и обращается ко мне: «Ты же отлично знаешь, что...»; далее следовало кое-что мне неизвестное. Так я впервые услышал, что его приглашали после революции работать за границу и почему он отказался. Мне было горько, что я вынудил папу давать в такой форме объяснение директору. Характерно, что ни до, ни после посещения школы отец меня за это дело не упрекнул.
В стране уже было покончено с НЭПом, заглушена народная инициа-тива, теория обострения классовой борьбы всё шире внедрялась в практику. В рукописи Сергея Александровича середины 20-х годов редактор вычеркнул фразу о том, что Великий Князь Сергей Михайлович был не только превосходным охотником, но и порядочным человеком, терпимым к чужим мнениям. Теперь, в 30-х, вряд ли можно было и помыслить написать такую фразу. Помню, приходящим товарищам отец давал прочитать страницу своей орнитологической работы и предлагал догадаться, что могло не понравиться редактору. А не понравилось место, где говорилось, что птицы (не помню какие) летят к нам от берегов Америки. Это утверждение было признано нежелательным, так как «сейчас у нас с Америкой хорошие отношения». Однажды я услышал удививший меня ответ отца посетителю: «Я политикой не занимаюсь». Но с приятелями тематика разговоров не ограничивалась. Один из гостей, закрыв дверь в кабинет Сергея Александровича, но в моем присутствии обсуждал возможность того, что «Сталин и Гитлер договорятся». Сейчас можно только удивляться прозорливости этого человека. Помнится, это был В.Н.Сатинский. Много лет спустя, я узнал от его родственника, моего сослуживца, что Владимир Николаевич был арестован и пропал еще до заключения пакта «Молотов-Риббентроп». Как-то зашел разговор о том, что бы мог означать перевод возглавлявшего всесильное ведомство Ягоды на скромную должность наркома связи. Отец предположил, что, может быть, это сделано, чтобы наладить работу отрасли. Он все-таки пытался найти здоровую логику в комбинациях кремлевского руководства. Но делать это становилось всё труднее. Всё чаще Сергей Александрович говорил о безголовой политике. Один раз, читая в «Известиях» сообщение о новых арестах, он произнес: «Сейчас, наверное, и Ленина посадили бы». Надо заметить, что отец с уважением относился к Ленину, как и ко всей семье, из которой тот вышел. Учась в 80-е годы в симбирской гимназии, отец имел личные впечатления о членах этой семьи. Вспоминая жизнь в Симбирске, он с симпатией говорил об Ульяновых. Мнение о них складывалось и под влиянием их домашнего врача — ссыльного доктора медицины А.А.Кадьяна, с которым был дружен отец Сергея Александровича, тоже отбывавший в Симбирске ссылку. В 1928 г. Бутурлин по просьбе редак-ции ленинградской «Красной газеты» даже опубликовал воспоминания о Владимире Ульянове-гимназисте. Конечно, Сергей Александрович не знал фактов, обнародованных лишь недавно. В частности, он был уверен, что расстрел царской семьи был совершен местными властями, без ведома Ленина. Интересно, что Бутурлину предлагали принять участие в попытке освободить царскую семью; по его словам, он отказался, когда узнал, с какими несерьезными людьми связывалось это предприятие.
К 1936 г. состояние отца улучшилось настолько, что осенью он съез-дил с тремя товарищами на охоту под Архангельск. Кажется, он даже был зачислен на работу в Наркомзем, во всяком случае, часто посещал его. Но политическая ситуация в стране всё ухудшалась. Ширился поток репрессий и оправдывающей их пропаганды. Исчезали знакомые. Арестовали, но быстро выпустили В.В.Кристи. Он рассказал, что на допросе его спросили, у кого он бывает. Володя назвал Н.В.Соллогуба и С.А.Бутурлина. «Вы нам таких людей не называйте», — сказал следователь. «Но он, действительно, больше нигде не бывает», — замечал отец, рассказывая со слов Кристи об этом. Владимир Николаевич Соллогуб — страстный охотник, волчатник бывал у нас. Этот герой Гражданской войны, имевший два ордена Красного Знамени, бывший царский офицер, занимал весьма высокие военные посты. В 1937 г. он был начальником Военной академии им.Фрунзе. Но вот арестовали и его.
Летом состояние отца резко ухудшилось. Это не было связано со старым заболеванием. Он рассказал, что на улице потерял сознание, но на такое короткое мгновение, что не успел упасть. Прикрепленная к нему от поликлиники ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых) доктор Косовер требовала изменить режим работы, больше отдыхать. Но все его письменные занятия и разные заседания казались неотложными. Теперь, по некоторым письмам ему, я понимаю, что он в это время сознавал приближение конца, но дома этого не показывал. Зимой последовали с небольшим промежутком два кровоизлияния в мозг и в 5 час 45 мин 22 января 1938 г. отца не стало. О кончине С.А.Бутурлина сообщили «Известия». Были опубликованы некрологи. Урна с прахом его захоронена в стене Новодевичьего кладбища.
Жизненной потребностью Сергея Александровича было изучение родной природы, борьба за ее охрану, работа в интересах миллионов ее ценителей — истинных охотников. В 1921 г., размышляя о неизбежной смерти, он перевел стихотворное завещание английской поэтессы [5]. В переводе есть такие строки:


Пусть дёрн зеленеет свободно,
Пусть дождь омывает мне грудь,
И если ты хочешь — то помни,
И если ты хочешь — забудь.


Верю, что имя Бутурлина не будет забыто и нынешним поколением читателей охотничьей и природоохранной литературы.

Москва.
Сентябрь 1996 г.

Image
 
[1] Книги этого автора основательно забыты. Поэтому мы в первой книге возрожденного альманаха («Охотничьи просторы», кн. 1—1994, с.196) представили читателям наиболее яркий его рассказ — «Дикий человек» и рассказали о самом авторе — это Е.В.Дубровский (1870—1941). — Ред. [Вернуться в текст]
[2] Подготовленная к печати, но до сих пор не опубликованная работа А.П.Семенова хранится в архиве С.-Петербургского отделения Академии Наук. Она называется «Пушкин и Елена Раевская. Сокровенные страницы биографии поэта (1820-1830 гг.). Критическое исследование». Объем около 200 машинописных страниц. [Вернуться в текст]
[3] Выражаю глубокую признательность сотрудникам Ульяновского краеведческого музея, предоставившим материалы для этой статьи. [Вернуться в текст]
[4] За сообщение мне приведенного текста письма сердечно благодарю Феликса Робертовича Штильмарка. [Вернуться в текст]
[5] Приношу искреннюю благодарность Владимиру Владимировичу Рогову, определившему по сохранившемуся английскому оригиналу стихотворения имя его автора — Христина Георгина Россетти. [Вернуться в текст]
 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить