Охотник-поэт (об Н.А.Зворыкине) | Печать |

Егоров Олег Алексеевич

 

Несколько дополнительных штрихов к творческому портрету Николая Анатольевича Зворыкина (1873—1937)

 

Настоящих, чутких, талантливых, внимательных к явлениям природы охотников,
подлинных «поэтов в душе» так же мало, как вообще мало на земле подлинно талантливых людей.
Таким талантливым охотником поэтом был Николай Анатольевич Зворыкин.

И.С.Соколов-Микитов

 

Боже мой! Как нелегко жилось, как удалось уцелеть!

И я хочу все-таки в автобиографии представить жизнь эту как счастливую.

И сделаю это, потому что касался в творчестве природы и знал, что жизнь есть счастье.

М.М.Пришвин


Не скрою, радостно было видеть в первом же номере возобновившихся «Охотничьих просторов» имя Зворыкина. Лично для меня восприятие Зворыкина сродни тому детскому восприятию Родины, которое входило в меня на подсознательном уровне на уроках родной речи с первого класса школы. И несмотря на всю навешанную позже идеологическую мишуру, зашоренность сознания, отупелость ума; несмотря на периодически вспыхивающую ненависть и удушающую злобу к окружающему, от чего хочется выть волком и бежать, хоть на край света; где-то там, в глубине души, всё еще теплится то радостное, детски-уютное восприятие Родины, которое так легко и ненавязчиво было привито родной речью: Аксаковым, Кольцовым, Пушкиным, А.К. и Л.Н.Толстыми, Тургеневым, Тютчевым, Фетом. И недаром, нет недаром, практически все они были охотниками. Также, как до боли родное и знакомое, воспринимаю я и творчество Зворыкина. Читая его произведения, мне также хорошо, радостно и покойно, как сидя где-нибудь в Вологодской глубинке у костра, попивая чай и с удовольствием поглядывая на подвешенного беляка, любимое ружье и отдыхающую собаку, ощущать себя в полной гармонии с окружающим миром, родным мне по духу. Для меня личность самого Зворыкина, его мироощущение, — эталон, скажем так, некой русскости в охоте, т.е. того, как мыслит и действует, как ощущает себя в окружающем мире именно русский охотник. Поэтому имя Зворыкина в русской охотничьей литературе есть явление глубоко органичное и закономерное.

Н.А. Зворыкин. С-Петербург
Н.А. Зворыкин. С-Петербург


Появление имени Зворыкина в возобновившихся «Охотничьих просторах» в ка-кой-то мере символизирует для меня также мягко подчеркнутые традиционность и преемственность в составлении альманаха его новыми издателями. Ведь Зворыкин пользовался особой любовью у многолетнего составителя альманаха Николая Пав-ловича Смирнова, определившего своими вкусами и пристрастиями литературно-художественную направленность «Охотничьих просторов» в первые два десятилетия их существования. Именно эта направленность альманаха и создала последнему быстрорастущую и вполне заслуженную популярность среди охотников. Благодаря стараниям Николая Павловича, его отменному литературному вкусу охотники 50-60-х годов смогли впервые познакомиться с целым рядом как русских, так и зарубежных авторов, чьи произведения являются лучшими образцами охотничьей прозы и поэзии, составляющими ее золотой фонд. Поэтому роль альманаха и его подлинного духовного отца в формировании в те годы ясного понимания у читателей-охотников: что такое настоящая охотничья литература, — невозможно переоценить. К этому необходимо также добавить и то обстоятельство, что познакомиться с этими классическими образцами охотничьей литературы рядовой охотник мог тогда только в «Охотничьих просторах». Ведь за все годы советской власти из старых русских авторов отдельными книгами были переизданы практически только трое: Аксаков, Сабанеев и Черкасов. Да и то, последние двое в сокращении и заметно подредактированные. Чем объяснить такую нелюбовь власть предержащих к старой охотничьей литературе, я не знаю. Больше повезло охотничьей классике 20-30-х годов. Вероятно потому, что она уже числилась по разряду «советской».

И первой ласточкой здесь, далеко не случайно, был том избранных произведений Зворыкина, вышедший в 1955 году в издательстве «Физкультура и спорт» под общей редакцией Н.П.Смирнова и составителем которого был А.А.Клыков. В том, что подобное издание тогда вообще оказалось возможным, — бесспорная заслуга Николая Павловича. Необходимо заметить, что книга составлена прекрасно и заключает в себе все лучшее из написанного Зворыкиным. И до сих пор она остается не только блестящим примером вдумчивого и бережного издания охотничьей классики, но и одной из лучших охотничьих книг послевоенного периода. К сожалению, издать в таком виде еще кого-либо из охотничьих классиков прошлого Смирнову больше не удалось [1] .

Том избранных произведений Зворыкина снабжен вступительной статьей Смирнова, в которой Николай Павлович очень точно и подробно разобрал художественные особенности творчества Зворыкина. К этому разбору трудно что-либо добавить, и я отсылаю читателей к нему. Упомянул же я о нем здесь только потому, что Николай Павлович допустил в этом разборе одну сознательную ошибку. Он сообщил, что первые рассказы Зворыкина были опубликованы в 1916 году в журнале «Русская мысль», «художественный отдел которого редактировал тогда Ал.Блок»[2] .

Почему я назвал эту ошибку Смирнова сознательной? Дело в том, что после революции 1905—1907 гг. и до своего закрытия в 1918 г. литературно-политический журнал «Русская мысль» был органом кадетской партии. Его редакторами в это время были П.Б.Струве и А.А.Кизеветтер. Отношение большевиков к партии кадетов общеизвестно. Последних они ненавидели больше, чем монархистов и черносотенцев. Поэтому первыми, кого большевики, придя к власти, объявили вне закона, были именно кадеты. Художественный же отдел журнала редактировал В.Я.Брюсов, а критический — небезызвестная З.Н.Гиппиус. Если Брюсов лояльно отнесся к большевистской власти и вписался в новый режим[3] , то Струве и Гиппиус остались ее непримиримыми противниками и в эмиграции. Их имена действовали на коммунистический режим, как красная тряпка на быка. Не упомянуть о первой публикации Зворыкина Николай Павлович, ко-нечно, не мог, но, чтобы подстраховаться от неприятностей со стороны цензуры, сделал беспроигрышный ход, указав редактором художественного отдела журнала даже не обласканного властью Брюсова, к этому времени уже прочно забытого, а возведенного большевиками в культ Александра Блока.

На самом же деле первые три рассказа Зворыкина были опубликованы в де-кабрьской книжке «Русской мысли» за 1914 год. И это была первая и единственная публикация рассказов Николая Анатольевича до революции. Надо сказать, что публикация рассказов Зворыкина в таком строгом в литературном отношении журнале была серьезной заявкой для начинающего литератора. Ведь в «Русской мысли» с начала ее основания в 1880 году публиковались лучшие русские литераторы. Достаточно назвать имена Льва Толстого, Чехова, Короленко, Гарина-Михайловского, Мамина-Сибиряка и др. Причем Чехов даже одно время редактировал литературный отдел журнала.

Рассказы эти следующие: «Равновесие», «Воспоминания», «Зайцев бьют». Однако, они не были первым литературным опытом Зворыкина.

Судьбе было угодно свести его за одной партой в Петербургском Училище Правоведения с Сергеем Александровичем Бутурлиным, в будущем известным русским ученым-охотоведом. Бутурлин с ранней юности увлекся орнитологией и оружиеведением и уже с 1888 года активно сотрудничал в охотничьей печати. Судя по сохранившимся в Симбирском Краеведческом музее (УКМ) фрагментам переписки между Зворыкиным и Бутурлиным, именно Сергей Александрович, высоко оценивая познания Николая Анатольевича в жизни волка, подталкивал друга поделиться этими знаниями в охотничьей печати. В конце 1896 года Зворыкин послал свою статью о волках С.В.Озерову в журнал «Псовая и ружейная охота». Но она там так и не появилась. Зато появилась другая статья о волках, по поводу которой Зворыкин писал Бутурлину: «...Ты прав, статья о волках в журнале напоминает мою статью. Написана она недурно и очевидно лицом, видавшим волков и знакомым с этим чудным зверем не только в клетке, но и на воле, но жаль, что картину, на фоне самой природы, автор портит вступлением на сцену охотников, охоты и т.д. Я благоразумнее сделал, ограничившись лишь следами лыж обходившего моих волков егеря, да затем на белом фоне зимней пелены волки все-таки рельефнее...»[4] . Трудно сказать, что послужило причиной: то ли эта история со злополучной статьей, то ли что другое; но Зворыкин в охотничьи журналы не посылал более ничего и надолго оставил свои литературные опыты.

Рассказы Зворыкина, опубликованные «Русской мыслью», представляют интерес не столько тем, что являются первым его выступлением в печати, но главным образом тем, что они сразу же ясно выявили и хорошую потенцию начинающего литератора, и главную область его художественных интересов.

Зворыкин по своему социальному положению был мелким землевладельцем, постоянно живущим в своем имении и получающим основные средства к сущест-вованию от доходов по нему. Мелкие землевладельцы, в отличие от средних и крупных, по своему положению наиболее тесно соприкасались с крестьянской общиной. И хотя полной гармонии с мiром не было никогда: слишком тяжел был исторический груз, и крестьяне в любом помещике и сельском хозяине привыкли видеть барина и чужака, — тем не менее, различие в уровне и образе жизни мелкого землевладельца и зажиточной крестьянской верхушки, так называемых кулаков, постепенно сокращалось. И хотя бывший помещик отличался от последних более высоким культурным и образовательным уровнем, что позволяло ему и более грамотно и рационально вести хозяйство своего имения, однако и это уже не являлось непреодолимой пропастью. И наиболее сметливые мужики старательно наверстывали свое отставание в образовании, не стесняясь просить со-вета и помощи у соседа помещика и быстро перенимая его опыт рационального ведения хозяйства. Таким образом, именно мелкие землевладельцы по своему положению являлись истинными очагами культуры на селе, на образ жизни которых и ориентировалась наиболее передовая, наиболее грамотная и способная к переменам часть крестьянского общества. И, как никто другой, именно мелкие землевладельцы лучше других знали и понимали настроения и жизнь современной им деревни. Поэтому совершенно естественно, что одной из главных тем художественного творчества Зворыкина должна была стать жизнь российской деревни.

С другой стороны в выборе Зворыкиным жизни сельского хозяина решающее значение оказала охотничья страсть, всецело владевшая его душой. Никакой другой род деятельности не позволил бы ему посвящать охоте столько времени, сколько хотелось. А Зворыкин относился к тому типу охотников, для которых охотничья страсть — состояние души. Нахождение вне охоты и природы для них равносильно если не смерти, то постоянному ощущению состояния несвободы. «...Завтра, — писал Николай Анатольевич Бутурлину, — собираюсь уехать в деревню на неделю. Ты удивишься, что я избрал такое глухое в охотничьем отношении время, но еду, чтобы подышать воздухом и вообще повидаться с природой, а то расхворался последнее время порядочно невралгией. Жалко, что еще нет никакой охоты, да на самом-то деле и в Петров день еще нет, ну ничего, ястребов постреляю из магазинки, да ворон...»[5] .

«Дорогой Сережа, — писал он в другом письме. — Вчера вернулся в город, мо-жешь себе представить, какое отвратительное настроение овладело мною после по-стоянного движения на воздухе и последних впечатлений охоты...»[6] . Недолго Зворыкин после окончания в 1895 году Петербургского Училища Правоведения потянул лямку столичного чиновника и уже в 1901 году, плюнув на карьеру и пенсию, окончательно поселился в родовом имении Подольцы в Вышневолоцком уезде Тверской губернии с тем, чтобы отдаться всепоглощающей страсти без всяких помех. Поэтому и охота также должна была естественно стать его главной темой.

Именно это мы и видим в первых трех опубликованных рассказах Зворыкина. Первый из них — «Равновесие» — имеет неохотничий сюжет, и представляет собой эскизную зарисовку одного из эпизодов деревенской жизни. Второй — «Воспоминания» — можно отнести к жанру лирико-философских эссе на тему взаимоотношения человека и природы. И третий — «Зайцев бьют» — имеет охотничий сюжет. Первый и третий рассказы можно было бы обозначить еще как очерки нравов современной Зворыкину деревни, действительное бытие которой отнюдь не было одномерным. Но необходимо заметить, что Зворыкин не нажимает в своих рассказах на некую социальную подоплеку, не ставит перед собой задачу вскрыть и показать обществу его пороки. Он просто пишет о том, что трогает его сердце и душу, при этом, по-христиански, не осуждая и не назидая и принимая мир таким, каков он есть.

Февральская революция и последовавший за ней октябрьский переворот внесли свои коррективы в творчество будущего писателя. И ни одна из заявленных в первых рассказах Зворыкина тем в чистом виде не нашла своего продолжения в послереволюционные годы.

То, что случилось с русской деревней после 1917 года, можно коротко определить как национальную катастрофу. Удар вооруженной ленинским лозунгом «Грабь награбленное» люмпенской части деревни, солдат-дезертиров, анархиствующей матросни, бандитствующих рабочих продотрядов, опьяненных вседозволенностью и собственной безнака-занностью при молчаливом, если и не одобрении, то, по крайней мере, непротивлении середняцкого большинства деревни, в первую голову пришелся по лучшей части последней. Горели и разграблялись не только дворянские усадьбы, но и дома зажиточных односельчан, да и вообще всех, кто жил лучше, чище, богаче. Бессудные расстрелы и расправы матросни и чоновских отрядов над сельскими священниками, дворянами-землевладельцами, кулаками, членами бывшей сельской администрации, вообще над всеми, кто хоть как-то пытался протестовать против творимого и поощряемого новой властью беспредела, определяемого ею как «новый революционный порядок», — были заурядным, обыденным явлением. Представить себе, хотя бы отчасти, что творилось в те годы, читатель может, познакомившись с ныне опубликованными дневниками М.М.Пришвина[7] , в полной мере хлебнувшего лиха в 1917—18 гг. в шкуре мелкого землевладельца, только черноземной Орловской губернии, где отношения были еще более накалены. Недаром по своему мировосприятию Зворыкин и Пришвин так близки, почти родственны друг другу. Разнит их лишь темперамент. Пришвин — деятелен, горяч, кипуч, неуемен и честолюбив. Зворыкин — тише, тоньше, лиричнее и напрочь лишен вообще какого-либо честолюбия.

То, что Зворыкин пережил годы революции, гражданской войны и разрухи на родной земле, в родовом гнезде, свидетельствует о многом. И в первую очередь о безоговорочном уважении мiра к бывшему «барину». Но выжить физически помогла охота. Она дала и пропитание, и средства к существованию. А слава истребителя волков, катастрофически размножившихся за годы войны и разрухи, дала ему, как признанному «спецу» по волчьей проблеме, и некоторый иммунитет от репрессий со стороны новых властей.

Введение НЭПа несколько реанимировало русскую деревню. Но теперь в ней уже не было ее лучшей, ее самой образованной и активной части: дворян-землевладельцев, сельских хозяев, кулаков. И серый цвет стал отныне ее родовым признаком. Немного, буквально считанные единицы, по всей Руси осталось на своих местах таких, как Зворыкин. Новая власть снисходительно разрешила недострелянным и недовыгнанным наравне с другими даже получить надел земли. Но главным источником существования на родной земле для Зворыкина стала отныне промысловая охота.

С 1925 года оживилась и охотничья печать. На короткий период, приблизитель-но до 1931 года, она пережила свой золотой век. Такого обилия и разнообразия охотничьих журналов, таких тиражей дореволюционная охотничья печать не знала никогда. Но в этом не было заслуги новой власти. Это явление было подготовлено всем ходом развития старой охотничьей культуры. И если бы не октябрьский пере-ворот, этот подъем был бы еще выше, еще круче. Однако коммунистический режим недолго наблюдал за такой непозволительной вольностью и довольно быстро привел ситуацию в охотничьей периодической печати к желанному для него состоянию, т.е. к состоянию единомыслия. В общем-то для того, чтобы отразить генеральную линию партии, указующую и направляющую, вполне достаточно, даже на такую громадную страну, и одного журнала. Что мы долгие годы и имели. Но тот краткий миг буйного цветения охотничьей литературы, как будто предчувствовавшей свою грядущую погибель, навсегда останется одной из самых ярких страниц в истории русской охотничьей культуры. Лидирующее положение в охотничьей литературе в этот миг расцвета заняли старые «спецы», позже обвиненные в «махровом контрреволюционном вредительстве», «реакционности» и «буржуазности». И одной из центральных фигур, если не сказать культовой, среди старых «спецов» была фигура Сергея Александровича Бутурлина. Вес и авторитет последнего в охотничьем мире России были столь внушительны, что их не удалось поколебать даже такими испытанными большевистскими методами, как навешивание политических ярлыков: обвинения в буржуазном вредительстве, в протаскивании контрреволюционных теорий и тому подобном бреде.

Громадную роль сыграл Сергей Александрович и в развитии охотничьей литера-туры 20-х годов, где его мнение было непререкаемым. Именно ему мы и обязаны появлением Зворыкина, которого Бутурлин, как член редколлегий большинства охотничьих изданий и издательств, горячо рекомендовал в качестве автора[8] . Очень скоро Зворыкин вполне заслуженно становится одним из самых популярных авторов тех лет. Этому способствовало и великолепное знание техники охоты, особенно на лисиц и волков, и острая наблюдательность, и глубокое проникновение в сокровенную жизнь природы. Но только это не сделало бы произведения Зворыкина классическими. Главное достоинство было в их языке: ярком и образном, точном и лаконичном, — языке, который так высоко оценили Пришвин и Соколов-Микитов.

Разбирая творчество Зворыкина, Смирнов посетовал на то, что он написал очень небольшое число чисто художественных рассказов. А после 1929 года и вовсе пре-кратил их писать. При этом Смирнов отметил, что Зворыкин писал о доколхозной деревне, а колхозную он не знал, т.к. в 1929 году уехал из деревни в город. О многом умолчал здесь Николай Павлович, сказав только то, что можно было тогда сказать.

1929 год. Год сплошной коллективизации русской деревни, год страшного Вели-кого перелома. Или, как более точно окрестили его современники, — год слома станового хребта народа. Коллективизация, проводимая большевиками с небыва-лой жестокостью, во многом оказалась пострашней революции и гражданской войны. Все те жалкие остатки «бывших», кто еще оставался по родным углам и не успел или не захотел уехать, были без всякого суда и следствия репрессированы в первую очередь. С «бывшим элементом» в русской деревне было покончено навсегда. Поэтому Зворыкин не просто переехал из деревни в город. Он бежал из нее. Его приютил в своем доме Соколов-Микитов, живший тогда в городе Красногвардейске[9] . В этом доме Николай Анатольевич прожил свои последние годы, здесь и умер.

Родившийся, выросший и проживший почти всю свою жизнь в деревне, кровно связанный с родной землей самыми крепкими узами, какие только могут быть у человека на земле — узами хозяина этой земли, безжалостно лишенный ее новой властью, Зворыкин оказался в положении рыбы, выброшенной из воды. Он начал задыхаться, и кроткий дух его стал медленно угасать. Напрасно друзья, В.В.Бианки и Соколов-Микитов, пытались расшевелить его, соблазнить летне-осенней жизнью в деревне. Напрасно Бутурлин выбивал для него ставку консультанта по борьбе с волками при Комитете по заповедникам. Ничто уже не могло помочь. Он доживал свою жизнь также тихо и спокойно, как и прожил ее, не жалуясь и не прося. Друзья, не бросившие его до последней минуты, и литературная работа лишь поддерживали его дух, не в силах даже хотя бы замедлить его угасание. И первым признаком этого угасания стало то, что Зворыкин перестал писать свои рассказы. И только необходимость хоть в каком-то заработке, т.к. бегство из деревни лишило его всех средств к существованию, заставляла Зворыкина принимать заказы изда-тельств на написание книг. Однако эта работа уже не доставляла ему былой радо-сти, оставалось только бесконечное унижение от мизерности оплаты и правового беспредела советских издательств. «Вчера, — писал он Бутурлину, — наконец получил из КОИЗа верстку «Волка» по рукописи, которую Ты редактировал в 1936 году. В рукописи было свыше семи листов, теперь на 1/3 примерно стало меньше. Трудно с ними работать: договор заключается, а они его не выполняют, затягивая издание книги... А когда доходит дело до заключения нового договора, издатели не видят тех убытков, которые понес автор от их медленных оборотов, и наивно предлагают новую кабалу...»[10] . «...Статью Бойцу-охотнику, — писал он ему в другом письме, — конечно, мог бы дать, но не раньше, чем в конце сентября, а это очевидно поздно. Я им давал несколько месяцев тому назад «О волках» для их, так называемого волчьего номера, но статью эту затормозили, как мне сказали, ввиду отзыва какого-то большого волчьего специалиста, о том, что волк представлен мною слишком умным или что-то в этом роде. И пусть, писать неохота...»[11] . В этой жизни, на этой земле у него уже ничего более не оставалось. Рвались последние нити, удерживавшие его. Сердце так и не смогло пережить разлуку с отчиной. И смерть явилась не ужасным концом, а добрым утешителем от тягости земных страданий.

Мы знакомим наших читателей с двумя из первых трех рассказов Зворыкина, в советские годы никогда не переиздававшихся. К сожалению, третий из них — «Равновесие», как не охотничий, редакция не сочла возможным поместить в альманахе, чтобы не создавать прецедента публикации неохотничьих вещей в сугубо специализированном издании.

 


[1] Единственное, что еще удалось ему пробить — это издание в 1972 г. в том же издательстве тематического сборника «Русская охота», составленного из произведений классиков русской литературы. Это издание в какой-то мере повторило составленное Смирновым же довоенное издание «Охота в русской художественной литературе». М., 1927. [Вернуться в текст]

[2] К сожалению, эту ошибку, но уже по незнанию, повторила и редакция «Охот-ничьих просторов» в своем предисловии к публикуемой книге Зворыкина. К тому же усугубив ее, назвав Блока вообще редактором «Русской мысли». Жаль, что редакция «Охотничьих просторов», готовя указанную публикацию, не обратила внимания на статью О.А.Егорова «Н..А.Зворыкин» («Охота и охотничье хозяйство», № 2, 1988), в которой был дан первый исчерпывающий биографический очерк о писателе. [Вернуться в текст]

[3] Член партии с 1920 г. [Вернуться в текст]

[4] УКМ, БФ, 15-4/13890, письмо от 31 июля 1898 г. [Вернуться в текст]

[5] УКМ, БФ, 15-3/13890, письмо от 25 июня 1898 г. [Вернуться в текст]

[6] УКМ, БФ, 15-6/13890, письмо от 30 сентября 1898 г. [Вернуться в текст]

[7] М.М.Пришвин. Дневники. 1914-22 гг. Тт. 1-3. М., 1991—95. [Вернуться в текст]

[8] Уже после того, как мной был написан этот очерк и отослан в редакцию «Охотничьих просторов», я получил письмо от Александра Сергеевича Бутурлина. В этом письме он сообщил мне о находке им в Рукописном отделе Российской Государственной библиотеки письма его отца Сергея Александровича Бутурлина В.Д.Бонч-Бруевичу. Последний в начале 30-х годов был ответственным редактором издательства «Жизнь и Знание». Письмо это весьма любопытно, т.к. содержит характеристику, данную Сергеем Александровичем Зворыкину. С любезного согласия Александра Сергеевича Бутурлина мы приводим отрывок из этого письма:

Уважаемый Владимир Дмитриевич, мне передал сегодня т.Лялин (рукопись которого о хорьке я, по его просьбе, редактировал), что Вы интересуетесь авторами-охотниками. Поэтому позволю себе рекомендовать Вам двух.

  1. Зворыкина Николая Анатольевича (адрес: г.Красногвардейск Ленинградской обл., ул. Карла Маркса, д. № 46).

  Я его знаю в течение 43 лет и уверенно говорю, что в отношении знания охоты на волка и лису он не имеет себе равных. Причина этого в том, что он, интеллигентный (высшее образование) и необыкновенно наблюдательный человек, всю жизнь жил в деревне, охотясь лет с 8, причем охотился не так, как почти все состоятельные охотники: — представляя главную часть охоты (найти зверя, выследить его, обложить и т.д.) наемному егерю-окладчику, но сам лично выполняя эту «черновую», но самую важную часть работы, отчасти не имея больших средств, а главное — из интереса к наблюдению жизни животных. Это и дало ему неподражаемое знание жизни и повадок лесных зверей и птиц и водяной дичи.

  К этому Зворыкин присоединяет превосходный дар изложения (он работал не только в охотничьих, но и в общих толстых довоенных журналах).

  Я считаю, что было бы преступлением дать ему сойти со сцены, не использовав его огромных знаний, особенно в отношении таких важных хозяйственно зверей, как волк и лиса. (РО РГБ, ф.369, картон 248, ед.хр. 30). [Вернуться в текст]

[9] Так назывался в те годы город Гатчина, успевший побывать до этого еще и городом Троцком. [Вернуться в текст]

[10] УКМ, БФ, № 17322, письмо от 25 сентября 1937 г. [Вернуться в текст]

[11] УКМ, БФ, № 17251, письмо от 30 августа 1937 г. [Вернуться в текст]

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить