Григорий Леонидович Граве | Печать |

Руковский Николай Николаевич


Григория Леонидовича Граве я узнал в 20-е годы. Ему тогда было немного за пятьдесят, но мне, мальчишке, он казался очень пожилым.

В те годы он заведовал кафедрой зоологии в Смоленском университете и в городе его знали многие. Да и трудно было не обратить внимание на плечистого, высокого, хотя и немного сутуловатого мужчину с седыми аккуратно подстриженными усами и небольшой бородкой клинышком, отдыхающего на скамье бульвара недалеко от университета или не спеша шагающего на лекции с неизменной тростью в руках. При встрече со знакомыми он всегда приподнимал шляпу и кланялся, внимательно смотрел на собеседника через висящее на черном шнурке старомодное пенсне, именуемое в те времена «чеховским». Это был типичный представитель старой интеллигенции, которая тогда задавала тон духовной жизни в небольших провинциальных городах, каким и был Смоленск. От всего облика пожилого профессора веяло аристократизмом.

Помнится, каждый год в феврале или марте, когда после долгой зимы устанавливались солнечные дни, Григорий Леонидович при встрече любил оповестить немного нараспев своим густым басом: «Сегодня слышал весеннюю песенку Parus major. Кончилась зима». Профессор очень любил птиц и всегда называл их по-латыни, но я уже знал, что речь идет о большой синице.

Григорий Леонидович Граве
Григорий Леонидович Граве

 

Вторым браком Григорий Леонидович был женат на двоюродной сестре моего отца, которую в шутку всегда называл своей Повелительницей. Он считался моим дядей, однако я всю жизнь называл его по имени и отчеству. Первое время меня стесняло общение с таким серьезным ученым: я не мог и предположить, что впоследствии общие интересы, совместные экскурсии в природу, продолжительные беседы и охотничьи походы нас сблизят.

Григорий Леонидович Граве родился в Нижнем Новгороде 5 мая 1872 года в высококультурной, но небогатой дворянской семье. Его отец, Леонид Григорьевич, небезызвестный в то время поэт, официально занимал должность присяжного поверенного и шутя говорил, что трудно совмещать адвокатуру с поэзией. Этот человек совсем не умел устраиваться: стихи его частью большой красоты, а также переводы стихов итальянского поэта-романиста Джакомо Леопарди были рассеяны по мелким журналам прошлого века и теперь, видимо, полностью забыты.

В 1882 г. Граве поступает в классическую гимназию —Александровский дворянский Нижегородский институт. Здесь он сблизился со своим сверстником Борисом Михайловичем Житковым, будущим известным ученым-биологом. Оба молодых человека увлекались изучением и коллекционированием птиц, были страстными охотниками и дружба их продолжалась более полувека.

В 1891 г. Граве оканчивает гимназию. Это событие совпало со смертью отца. Из-за отсутствия средств продолжать образование в университете не пришлось.

После прохождения двухлетней воинской службы Григорий Леонидович женится на Наталье Александровне Кузнецовой, дочери Нижегородского помещика, владевшей имением в Вяземском уезде Смоленской губернии. В небольшой усадьбе на реке Вязьме, расположенной недалеко от деревни Никулино (теперь там стоят дома Смоленского охотничьего хозяйства) молодые прожили не один год. Многие орнитологические наблюдения, упомянутые в статьях и дневниках Граве, проведены в долине р. Вязьмы и окрестных лесах. В гостеприимную Вяземскую усадьбу по весне съезжались для охоты на глухариных и тетеревиных токах, на тяге вальдшнепов друзья Григория Леонидовича. Чаще других здесь бывали его младший брат Иван, будущий зоолог-беспозвоночник и Б.М.Житков со своим кузеном В.П.Филатовым, впоследствии известным окулистом.

Видимо, для того, чтобы не чувствовать себя на иждивении жены, Григорий Леонидович поступает на службу. В разное время до войны 1914 г. он служит контролером Акцизного Управления в г. Вязьме, агентом, а затем инспектором страхового отдела Смоленского Губернского Земства.

В эти же годы Григорий Леонидович усиленно занимается самообразованием. Основой этому служили твердые знания, полученные в классической гимназии, и изумительная память, которую он сохранил до конца своих дней. Кроме европейских языков, он знал греческий и латынь. Самостоятельное освоение биологических дисциплин университетского курса, увлечение естественными науками, постоянное занятие орнитологией, слежение за научной литературой впоследствии дали ему возможность не только преподавать в высших учебных заведениях, но и занять профессорскую кафедру в Смоленском университете.

Началом своей научно-исследовательской деятельности Граве считает 1902 год, когда он был приглашен в качестве зоолога в экспедицию Русского Географического общества по изучению фауны Канинской тундры. Руководителем этой первой для него экспедиции был Б.М.Житков. Материалы, собранные в Канинской тундре, опубликованы в Записках Императорского Русского Географического общества (т. XI, 1904 г.).

Позднее Московским обществом Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии Граве командируется в Лапландию и на Айновы острова для изучения орнитофауны. Он посещает становища Рында и Пахта на Мурманском берегу, окрестности г. Колы, полуостров Рыбачий, Печенгский залив, губу Вайда и г. Вардэ в сев.Норвегии, а также р. Тулому, Нотозеро и Кандалакшу. Из экспедиции была привезена коллекция из 52 тушек местных птиц. Собранные сведения о птичьих базарах на полуострове Рыбачьем, описание охраны гаги и использования гагачьего пуха на Айновых островах монахами Печенгского монастыря (Орнитологический вестник, 1913 г.) представляют интерес и в наши дни.

В те же годы в Орнитологическом вестнике и в Трудах общества Изучения Смоленской губернии появляются статьи Граве по орнитофауне Смоленского края: о распространении птиц, о залетах редких видов и другие. В 1914 г. Граве принимает участие в очередной экспедиции Русского Географического общества по изучению истоков р. Чеши в Шемаховских сопках на полуострове Канин. Исследовательские работы прерываются начавшейся первой мировой войной.

С первых дней войны Граве мобилизован и до ноября 1917 г. находится в действующей армии на Германском фронте. Из его жизни в военные годы мне известны два эпизода, которые я привожу по памяти с его слов.

Будучи в звании подпоручика, Граве командовал пулеметной ротой, которая удерживала противника на небольшом участке фронта. По тактическим соображениям командованием было решено на данном участке временно отступить. С приказом об этом связные, дважды посылаемые к нему под огнем, не достигали роты. Соседние подразделения, справа и слева, были отведены, но подпоручик Граве, не зная обстановки, в течение нескольких часов отражал атаки противника и удержал позицию до прихода подкрепления. За смелые действия он был награжден Георгиевским Крестом, хотя по его словам, не знал, что «совершает геройский поступок».

Второй, более прозаический случай, мог закончиться для Граве трагически. Он был командирован в штаб с важными документами. С ночного поезда надо было соскакивать на ходу, так как на разъезде, где находился штаб, поезд не останавливался. Дело осложнялось тем, что справа по ходу поезда был каменистый откос и соскакивать можно было лишь влево на междупутье, где в это время проходили встречные поезда. По договоренности, машинист должен был по возможности сбавить ход, а в случае встречного поезда —предупредить сигналом. «В момент, когда я уже отпустил поручень вагона и прыгнул, —рассказывал Григорий Леонидович, —услышал сигнал машиниста и тут же увидел надвигающиеся огни встречного поезда. Пробежав несколько шагов по инерции, я споткнулся о концы шпал соседнего пути и упал на четвереньки. Я инстинктивно отшатнулся в сторону, но, получив сильный удар в плечо, перевернулся на спину. На какой-то миг я, видимо, потерял сознание, но когда открыл глаза, оказалось, что лежу вдоль рельса, рядом бегут колеса, а над головой проплывают подножки моего уходящего поезда. Когда поезда разошлись, я повесил портфель с документами на ремень, взял левую руку в правую и пошел к разъезду».

Память об этом происшествии осталась у Григория Леонидовича на всю жизнь: он не мог поднять высоко над головой левую руку. Однако ограничение движения не мешало ему стрелять по птице влет и даже колоть дрова, правда, топор он должен был держать в двух руках.

После революции в течение еще трех лет Граве служил страховым инспектором Совнархоза в г. Смоленске и разновременно призывался в Красную Армию, где был помощником начальника отдела Управления Западным фронтом.

С 1921 г. он начинает преподавательскую деятельность и уже не расстается с ней до конца жизни: последовательно занимая должности — лаборанта, ассистента, доцента и, наконец, профессора, заведующего кафедрой в Смоленском университете (позже это Пединститут), в Смоленском сельскохозяйственном институте, а во время Отечественной войны — в институтах других городов.

Благодаря энциклопедичности знаний Граве вел в вузах многие биологические дисциплины. В разное время и в разных учебных заведениях он читал зоологию позвоночных и беспозвоночных, анатомию и физиологию, дарвинизм, вел занятия по гистологии и эмбриологии, факультативный курс «География животных» и «Фауна Западной области». Попутно с университетскими занятиями он читал зоологию в Политехническом институте и Смоленском лесном техникуме, общую зоологию в Западном Комвузе, анатомию и физиологию домашних животных в Высшей коммунистической сельскохозяйственной школе, биологию в Институте марксизма-ленинизма.

В эти годы Граве принимает активное участие в общественно-культурной жизни Смоленска. Он — член Общества Изучения Природы Смоленской губернии, некоторое время работает там в правлении. Это общество объединяло краеведов, любителей природы, преподавателей, научных сотрудников различных специальностей. На периодических заседаниях заслушивались доклады членов общества, в летние месяцы организовывались экспедиции по изучению Смоленского края, издавались труды общества. В 30-х годах общество переросло в созданный на общественных началах Заочный краеведческий научно-исследовательский институт Западной области (ЗОНИ), в котором Граве заведовал охотничье-промысловой секцией. В работе ЗОНИ участвовали орнитологи В.В.Станчинский и В.А.Меландер, энтомолог К.Р.Зубарев, ихтиолог М.А.Емельянов, ботаник Я.Я.Алексеев, зав. краеведческим музеем им.Н.М.Пржевальского Н.М.Гржибовский и многие другие.

Граве был членом Московского общества Любителей Естествознания, Московского общества Акклиматизации растений и животных, Смоленского филиала Всероссийского общества Испытателей Природы, двух секций общества Охраны Природы, общества Естествоиспытателей и врачей при Смоленском университете, несколько лет работал в Естественном отделе областного музея им. Н.М.Пржевальского, в летние месяцы заведовал Вонляровской биостанцией Смоленского университета.

В 20-е годы Граве — участник и руководитель нескольких экспедиций. По заданию Смоленского университета он ведет полевые исследования в долине р. Сожа, по поручению Смоленского Земельного Управления обследует короедные леса Западной области, несколько поездок совершает в Смоленском крае и Белоруссии с целью выяснения положения с исчезающим речным бобром.

В 1926 г. Отдел Охраны Природы Главнауки Наркомпроса поручил Граве провести обследование флоры и фауны Бельского уезда с целью подыскания мест для создания среднерусского заповедника. На средства, отпущенные Наркомпросом, и при поддержке Общества Изучения Природы Смоленского края была организована экспедиция, для участия в которой Граве пригласил ботаника Н.М.Савич из Главного Ботанического Сада АН, энтомолога С.В.Покровского из МГУ, зоолога А.М.Кончица — студента ст. курса Смоленского университета. В отдельных поездках принимал участие московский зоолог Д.М.Вяжлинский и навещавший старого друга Б.М.Житков.

В течение двух сезонов была обследована обширная территория Бельского уезда (сейчас это север Смоленской и юг Тверской обл.), сравнительно малонаселенная, покрытая в большей своей части лесами и болотами. Был выбран район южнее станции Земцы Московско-Рижской железной дороги, площадью около 60 тыс. га, отвечающий всем требованиям, предъявляемым к заповедникам. Местные административные и общественные организации поддерживали идею создания заповедника в этом районе. Однако дело застопорилось. Хозяйственники Наркомзема РСФСР, которые смотрели на лес только как на неиспользованный резерв древесины, всячески тормозили организацию заповедника. Тяжба между Наркомземом и Наркомпросом затянулась почти на два года.

В 1929 г. на Первом Всероссийском съезде по Охране природы Граве, как представитель Главнауки, выступил с разоблачением далеко идущих планов лесозаготовителей. Стало известно, что Наркомзем не только открыто выступает против создания заповедника, но намечает провести в лесах Западной области [1], в том числе и в Бельских лесах, которые негласно назывались Смоленской Сибирью, сплошные рубки с последующей расчисткой земель под пашни. Такое безграмотное отношение к лесам водораздельной части Средне-Русской возвышенности вызвало волну возмущения ученых, присутствующих на съезде. Бельские леса удалось отстоять, но лесной массив в районе Жарковского Мха, намеченный под заповедник, хозяйственники успели за два года варварски изуродовать рубками и для заповедника он стал непригоден. Экспедиция по подысканию места под заповедник в следующем сезоне должна была продолжить свою работу.

На этом же съезде обсуждался вопрос о возможности проведения акклиматизационных работ в заповедниках. Граве резко высказывался против акклиматизации. Он допускал на территории заповедников реакклиматизацию исчезнувших животных, но не интродукцию экзотических видов.

В 1930 г. выбран новый участок под заповедник. Он представлял собой массив леса, расположенный в юго-западной части Валдайской возвышенности в 40 км к северу от станции Нелидово. Среднюю часть массива занимает большое по площади моховое болото — «Катин мох», из которого берут начало три реки: Межа, относящаяся к бассейну Западной Двины, Жукопа и Тюдьма, принадлежащие Волжской системе. К югу от железной дороги Граве присмотрел еще небольшой участок леса, в котором сохранились редкие в те годы для Смоленщины лоси. Этот участок намечался как филиал заповедника.

Итак, в мае 1931 г. Центрально-Лесной заповедник, площадью в 31,9 тыс. га [2] с филиалом в 3 тыс. га начал функционировать, а окончательно его границы утверждены СНК ВЦИК 31 декабря того же года. Григорий Леонидович Граве был назначен первым директором заповедника.

С весны 1931 г. сотрудниками заповедника, а также Смоленского и Московского университетов и Главного Ботанического сада АН начата научная работа, весьма разнообразная по тематике: изучались млекопитающие, птицы, насекомые, растения, почвы, геология, гидрология, проводились фитопатологические обследования. Григорий Леонидович осуществлял общее руководство научной работой заповедника вплоть до 1935 г., после чего полностью перешел на преподавательскую деятельность.

В первый год существования заповедника я провел там лето. Частично недостроенные пахнущие смолой дома усадьбы стояли на лесной поляне среди бесконечных пеньков. Тракторов не было и эти пеньки сотрудники заповедника в свободное время выжигали и корчевали. В работе принимал участие и Граве. Тогда же мы с Григорием Леонидовичем заложили трехкилометровый визир от усадьбы до лесной деревеньки Красное, оказавшейся внутри заповедника. Я делал затески, ставил вешки, Григорий Леонидович переносил треногу с кипрегелем и давал мне направление. В Красном доживали последние дни дугари и колесники. Они гнули дуги и ободы примитивными способами, точили ступицы на ножных токарных станках, работая спешно, чтобы использовать выдержанный, заранее заготовленный материал и покинуть заповедник. Григорий Леонидович их торопил.

По вечерам мы ходили на учет птиц по голосам, много часов проводили вместе и многое из написанного здесь Григорий Леонидович рассказал мне именно в то время.

В 1930—31 годах от Центральной охотничье-промысловой биостанции Наркомзема Граве руководил работами по исследованию Западной области в охотничье-промысловом отношении. В обследовательских работах участвовали сотрудники биостанции: Д.М.Вяжлинский, А.П.Разоренова, Л.В.Шапошников, П.Б.Юргенсон, а также сотрудники заповедника. Результаты работы изложены в книге Граве «Охотничьи промыслы Западной области» (ОГИЗ, Смоленск, 1933), которая, к сожалению, мало знакома современным биологам-охотоведам, хотя многие изложенные в ней материалы не устаревают, представляют интерес и теперь. Так, у нас широко бытует мнение, что основная причина сокращения численности европейской норки — вытеснение ее американской. Однако сведения, приведенные Граве, говорят о резком сокращении местной норки уже в 1929—1930 годах, когда американской норки в угодьях России еще не было.

Григорий Леонидович всегда считал себя орнитологом, но все же живо интересовался редкими видами млекопитающих, требующими особой охраны, такими как выдра, лось, бобр. Он придерживался мнения, что охранные законы, как бы суровы они ни были, почти никогда не достигают цели, но все же по его настоянию Западная область стала единственной в стране, где с 1934 г. был полностью запрещен промысел выдры.

Статья Г.Л.Граве «Речной бобр в пределах СССР и его хозяйственное значение», вышедшая в 1931 г. (Труды ЦЛОС, вып. 14), по сути дела, была первой работой, освещающей положение с бобром в стране. В капитальной книге А.В.Федюшина (1935) автор пишет: «...задача наша значительно облегчается тем, что недавно вышла работа Г.Л.Граве (1931), в которой тщательно собраны почти все главнейшие данные как о старом, так и о современном нахождении бобра в СССР», и «...нам остается лишь использовать весьма тщательную сводку Г.Л.Граве».

Статью о бобрах Граве заключает предложением о необходимости широкой реакклиматизации бобра, а также разведением его «...в полудомашнем состоянии по способу, практикуемому в Америке. Первое, что надо сделать в этом направлении, — пишет Граве, — объявить долговременным заказником все пространство по рекам Сосве и Конде, где бобры уже имеются». Плановое расселение бобра в России начато с 1934 г., что позволило через 25 лет открыть на него ограниченный промысел.

Григорий Леонидович был большой любитель охоты с легавой и держал обычно пойнтеров. Из его собак я помню черно-пегую умницу Хмару, названную по имени одной из Смоленских речек, ее сына Лори и, позже, однопометников Рэма и Ромула, которых Граве любил называть «мои основатели Рима». Все эти собаки отличались дисциплинированностью. Как-то летом у нас в саду за чайным столом собрались гости, и Григорий Леонидович показывал способности своей любимицы Хмары. Уложив ее в классическом дауне возле стола, он зажал кусочек булки в руке, побродил по саду, а вернувшись к столу, сказал: «Ищи, Хмара. Потерял». Собака обежала сад по следам хозяина и, вернувшись, с гордым видом протянула ему зажатый в зубах кусочек булки.

В те времена охотники-любители строго соблюдали правила охоты, придерживаясь своеобразной охотничьей этики, бережно, с уважением относились к объектам охоты. Нельзя было выйти на охоту до срока, оставить выводок без матки или матку без выводка. Строгостью отличался и Григорий Леонидович.

На первых своих охотах я иногда по незнанию нарушал принятые правила, за что нес соответствующее наказание. Так, однажды в жаркий августовский полдень, когда взрослые собрались в тенечке перекусить и дать отдохнуть собаке, я продолжал бродить в окрестностях. На свою беду набрел на большой выводок серой куропатки, устроившийся на пыльном порхалище у дороги. Охота на куропаток под Смоленском разрешалась лишь с первого сентября. Я в горячке не разобрал, что это за птицы, принял их за тетеревят и пустил заряд, как говорится, «по куче». На месте осталось девять еще мелких цыплят. Только самому Богу известно, как я не зацепил их мать. За свою несдержанность я тут же попал в немилость к своему дядюшке и был отлучен от охоты на целый выезд.

Помню еще такой случай. В районе заповедника мы охотились по тетеревиным выводкам с двумя собаками. С одной ходили сотрудник заповедника А.И.Апель и В.В.Станчинский с сыном, приехавшие на лето из Аскании-Нова, с другой — Григорий Леонидович, П.Б.Юргенсон и я. Когда мы сошлись для дневного отдыха, среди трофеев Станчинского оказалась тетерка-старка, убитая, как он объяснил, по ошибке в густых кустах. Григорий Леонидович разбушевался: «Позор! Какой позор! Орнитолог! Профессор! Не может отличить тетеревенка от взрослой птицы!». Ученые рассорились, по дороге домой не разговаривали и отворачивались друг от друга, хотя сидели на одной телеге. Помнится, Граве был особенно возмущен, когда на слова, что эти угодья в будущем году недосчитаются одного выводка, Станчинский неудачно ответил, что может быть ему больше и не придется здесь охотиться. Однако жизнь показала, что он ошибся. Через год профессор Станчинский [3] был изгнан из Аскании-Нова и позднее Граве пригласил его к себе в заповедник на должность научного сотрудника.

Известно, что об охотничьих приключениях можно вспоминать и рассказывать до бесконечности, но я все же остановлюсь еще на одном.

В 20 километрах к северо-западу от Смоленска на историческом пути «Из варяг в греки» лежит озеро Куприно. Его водная поверхность почти полностью покрыта зарослями тростника, большими и малыми сплавинными островами, густой сетью прокосов, протоков и каналов, по которым можно попадать с одного плеса на другой. Озеро это — огромное царство водоплавающих — было излюбленным местом смоленских охотников.

Однажды на открытие охоты, которое всегда бывало первого августа, на базу охотобщества «Наука» съехалось много охотников. Лодок, в основном шатких долбленых челнов, на всех не хватало, и наш егерь, Корней Гончаров, уже вскоре после полуночи, чтобы не опоздать на утреннюю зорьку, начал развозить охотников по отдельным плесам в заранее приготовленные шалаши. Уважаемого профессора, Григория Леонидовича, он завез на один из лучших дальних плесов, посадил в шалаш на маленьком сплавинном островке, высадил самую «горластую», по его словам, подсадную и уехал, пообещав вернуться часа через два после восхода солнца. Григорий Леонидович наслаждался теплой августовской ночью, любовался разгорающейся зарей и не знал, какие неприятности его ожидают.

Начался лет птицы. Он успешно отдуплетил по налетевшей стайке чирков, а потом заметил, что островок под его тяжестью начал постепенно намокать, оседать и медленно погружаться. Вскоре стало мокро сидеть и Григорий Леонидович всерьез заволновался. Он понял, что окажется на дне озера раньше, чем за ним приедет егерь и стал, взывая о помощи, стрелять в воздух. Однако его частые дуплеты охотники на соседних плесах слушали с завистью: «На профессора-то утка валом валит!». А погружение ускорялось... К восходу солнца профессор уже не сидел в шалаше, а стоял по колено в воде, перекладывая все в верхние карманы. Патроны давно кончились, рассчитывать можно было только на свой голос: «По-мо-ги-теее!» — неслось над тростниками. Зорька как-то притухла, потянуло ветерком, тростники зашуршали, по телу стал пробегать озноб, голос осип. Наконец, крики тонущего были услышаны проплывающими по каналу охотниками. Когда они подъехали, профессор погрузился в воду почти по грудь, остыл и ослаб. Вытащить его удалось только связав вместе две неустойчивые долбленки. Немного придя в себя, Григорий Леонидович забрал у кого-то весло и, чтобы согреться, начал яростно грести. В избе сухая, хотя и маловатая одежда егеря, в которой профессор был похож на Дон-Кихота, стакан водки и горячая печь его окончательно согрели. Часа через два он уже с юмором рассказывал, как потихоньку опускался на дно, с завистью смотрел на пролетающих уток и особенно на свою подсадную, которая, казалось, была даже довольна такой компанией.

Единственной потерей в этой истории оказалась любимая шляпа профессора, побывавшая с ним во многих экспедициях. Егерь, развешивая для просушки охотничью амуницию, повесил на кол и промокшую фетровую шляпу: через час-два она превратилась в длинный шутовской колпак.

В предвоенные годы я учился в Пушно-меховом институте под Москвой и уже редко виделся с Григорием Леонидовичем. Когда приезжал в Смоленск, он неизменно встречал меня вопросом: «Ну, как там поживает ваш русский Брем?» — так он обычно называл Петра Александровича Мантейфеля, которого знал с давних пор.

В эти годы, особенно после случая на Купринском озере, Граве редко выезжал на охоту. Лишь иногда осенью в поисках бекасов он посещал Доброминские болота со своим уже старым пойнтером Рэмом. С возрастом у Григория Леонидовича, как и у многих пожилых биологов, страсть к охоте притупилась; казалось, ему стало жаль лишать жизни диких животных. Он никогда не высказывал этого вслух, но нередко, как бы оправдывая себя, говорил: «Мне простятся все охотничьи прегрешения за то, что я основал заповедник, создал убежище для вольных зверей и птиц».

Одно из последних наших свиданий — не в узких рамках городской квартиры, а среди природы — было в предвоенное лето, которое Григорий Леонидович со своей Повелительницей проводил под Смоленском вблизи станции Колодня. Тихим вечером мы сидели на склоне Сокольей горы, любуясь живописной картиной угасающего дня. Справа по широкой луговой низине извивалась речка, путь которой прослеживался купами ивовых кустов, слева по косогору убегала вдаль проселочная дорога с отдельными, стоящими вдоль нее, старыми соснами. Неожиданно Григорий Леонидович спросил — не напоминает ли мне что-нибудь этот ландшафт и, не дожидаясь ответа, продекламировал:

 «Где в гору подымается дорога,

 Изрытая дождями, три сосны

 Стоят — одна поодаль, две другие

 Друг к дружке близко...»

Так это же дорога в Тригорское! Совпадение было поразительное. И действительно — словно эти стихи Пушкин писал не в Михайловском у Савкиной горки, а здесь, на склоне Сокольей горы.

Я был изумлен наблюдательностью профессора и его феноменальной памятью.

Григорий Леонидович вообще любил стихи, знал их много. Он часто вспоминал творения своего отца. Одно изящное стихотворение он читал только в узком кругу близких друзей при интимном застолье. Написано оно было более ста лет назад, возможно, что и было опубликовано в каком-нибудь провинциальном журнале тех лет, мной же оно обнаружено в рукописных записках Бориса Михайловича Житкова. Думается, что если не привести его здесь, оно будет потеряно навсегда.

Л. Г. Граве

К славе гордые стремленья,

Сладкий трепет вдохновенья,

Бурный пыл страстей,

Ручки маленькой пожатье,

Поцелуи и объятья

В тишине ночей.

Все исчезло, все умчалось...

Нам вино одно осталось,

Чтоб утешить нас,

Усладить печали наши...

Так нальем полнее чаши,

Выпьем в добрый час.

За погибшие желанья,

За потухшие лобзанья

И за тех друзей,

Чьи истраченные силы

Спят на дне сырой могилы,

Выпьем поскорей.

Наша жизнь — одно мгновенье

И печаль и наслажденье —

Призрак роковой.

День наш тихо догорает,

Ночь немая одевает

Небо темной мглой.

Но, мой друг, в ее молчанье

Смерти грозное призванье

Не встревожит нас.

За приют холодный тленья

За покой самозабвенья

Выпьем в добрый час.


В годы Отечественной войны Граве заведует кафедрой зоологии сперва в Чувашском, затем в Ярославском сельскохозяйственных институтах. В 1949 г. он возвращается в Смоленск на кафедру зоологии педагогического института и работает там до ухода на пенсию. В эти послевоенные годы я редко приезжал в Смоленск. Последняя наша встреча с Григорием Леонидовичем была в 1954 г. По его просьбе я привез из Москвы тома Брема старого издания, приобретенные у букинистов.

Годы наложили свой отпечаток на Граве: потеряв свою Повелительницу, он заметно постарел, ссутулился, ослаб, давно сменил знаменитое «чеховское» пенсне на роговые очки, но сохранил ясную память и интерес к жизни. Лишившись в войну своей обширной библиотеки и дневниковых записей, он только по памяти составил книгу «Хищные птицы Смоленской области», опубликованную в 1954 г.

Граве тяжело переживал правительственное постановление 1951 г. о закрытии 88 заповедников страны. В этот «черный список» попал и Центрально-Лесной заповедник, на создание которого он затратил много времени и сил. Умудренный опытом прожитой жизни и имеющий обо всем собственное мнение, Граве понимал абсурдность стремления «заставить природу работать по законам социализма». Он верил, что рано или поздно человек повернется лицом к природе.

Три года не дожил Григорий Леонидович до восстановления заповедника [4]. Он скончался в 1957 г. в возрасте 85 лет.

Центрально-Лесной заповедник живет новой жизнью: в 1985 г. ему присвоен статус биосферного. Там работают новые люди, которые никогда не видели Григория Леонидовича, но память о создателе заповедника и первом его директоре сохранилась в скромном названии — одна из просек до сих пор называется «Просека Граве».

 



[1] С 1929 г. введено областное деление. [Вернуться в текст]

[2] Его площадь тогда составляла 35 тыс.га. [Вернуться в текст]

[3] В.В.Станчинский — видный эколог нашей страны — в 1934 г. был приговорен судейской тройкой при Коллегии ГПУ к пяти годам исправительных работ. В 1936 г. его досрочно освободили, и тогда Г.Л.Граве взял опального профессора в заповедник. Правда, В.В.Станчинскому долго не пришлось там работать — в 1941 г. его снова арестовали, а в 1942 г. ученый умер в Вологодской тюрьме от болезни сердца. — Ред. [Вернуться в текст]

[4] Центрально-Лесной заповедник восстановлен в 1960 г., но на меньшей площади. Он занимает сейчас 24,1 га. — Ред. [Вернуться в текст]

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить