Девять граммов смерти | Печать |

Булгаков Михаил Васильевич


Приятели говорят: «Ты все выдумал, тебе это приснилось». Они не верят мне и тогда, когда я достаю из письменного стола маленькую картонную коробку и по-казываю им тусклый от времени винтовочный патрон.

А мне достаточно закрыть глаза, чтобы не только увидеть, но и очутиться почти на краю света — в далекой нанайской тайге у ночного костра на амурском берегу; услышать и даже ощутить кожей влажные вздохи спящей реки.

...Мой напарник Костя Морозов, отворачивая лицо от жаркого огня, «толкает за жизнь» — рассказывает экспедиционные истории-«ужастики».

— Семь человек наших погибли на Сахалине, пять мужиков и две женщины, — повариха и техник, забыл уж в каком году. Большая бригада была, они нивелировку гнали вдоль побережья. Из восьмерых один рабочий-бич в живых остался. Почему? А потому что остальных застрелил именно он. Все звали его попугай Кеша, а по-настоящему он был Викентий Кириллович, и до того, как забичевал, в московском оркестре играл на скрипке, по заграницам с гастролями ездил. В годах был мужик, шестеренки какие-то в голове у него поломались.

Слушателей всего двое — вездеходчик Володя Русаков и я. Костер, сложенный из здоровенных лиственничных чурбаков, не в счет. Костер сам гудит, словно газовая топка, синеватое пламя беснуется, вырывается из его недр, успевая лизнуть и обжечь верхние колодины.

— Отправилась как-то весной на приемку работ важная комиссия, народ быва-лый, ушлый. Молодой водитель со страху отказался ехать по рыхлому льду через амурскую протоку, так нет же, пьяная комиссия — начальники! — скомандовала: «Вперед!» А вездеход возьми и нырни на середине протоки. Двое выкарабкались из кузова уже под водой, а когда лед сошел, остальных четверых вместе с вездеходом со дна подняли. Слизняки да раки успели глаза выгрызть...

— Ну, и что им было? — тихо спрашивает Русаков.

— Кому, живым что ли? Им и так досталось по первое число, — руки-ноги поморозили, у одного все пальцы отняли. А главный из комиссии утонул, он за все отвечал, вышло — концы в воду, — Костя подцепил из ведра четвертую или пятую кружку чая. — Я тоже должен был ехать с ними, да жена намылилась сынишку рожать, я и остался дома. Так что теперь сыну жизнью обязан, а он — мне, — вот как получается.

Огонь освещал половину лица Морозова и было непонятно, – улыбнулся он, или его рот скривила невеселая усмешка. Ему тридцать пять лет, но жизнь успела пропахать такие глубокие борозды на лице, что улыбку в них не разглядишь.

Костя потянулся к костру и, подживляя нодью, сгрудил подъеденные огнем бревна. Сноп искр брызнул победным салютом, светящиеся бляшки взлетели над головами и казалось, что они не гасли, а уносились в неведомое измерение.

Дрема постепенно одолевала разум, до полусонного сознания доходили обрывки фраз: «...пожар в тайге, четверо задохлись... у озера Болонь геодезический сигнал рухнул, задавило... на Хехцире замерзли...» Неловко клюнув носом в согнутые колени, я очнулся и услышал, как Костя подвел итог: во всех бедах геодезистов виноваты бичи. Прямо бичи судьбы, не меньше! Подумалось: не надо бы при Русакове костерить бичей, ведь вездеходчик тоже был бичом, хотя сам себя бродягой не считал. А кто же он, если не бич — от жены ушел, детей бросил, все бросил. «Завербовался», — мрачно шутил Русаков, потому что раньше жил в погибельной западносибирской тайге и любил напевать под нос песню Высоцкого о том, как лирического героя «два красивых охранника повели из Сибири в Сибирь».

В палатку забирались вместе, но засыпал каждый наособицу. Мне все мерещи-лись непролазные тальниковые джунгли по топким берегам амурской протоки, потом протока превратилась в тихую подмосковную речку Ворю, по-черепашьи ползущую среди заливных лугов, а потом я очутился под старой ветлой. С нее, дико хохоча, спрыгнул пьяный музыкант Викентий Кириллович в артистическом фраке и со скрипичным футляром в руках. Он оглядел меня мутным взором и, от-крыв футляр, извлек из него короткий кавалерийский карабин... Приснится же чертовщина!

Человек устроен так, что почти всегда уверен: все страшные истории случаются где-то с кем-то. Уверен до тех пор, пока и с ним не происходит несчастье. А мне чего бояться? Я просто перевернулся на другой бок, спиной к кошмарному сновидению.

Мои спутники, похоже, еще не спали. Костя, наверное, в сотый раз вспоминал о своей больной жене в Хабаровске, а о том, что думалось вездеходчику Володе Русакову, не знал никто. Темна была его тридцатилетняя душа, наглухо зашторена от посторонних глаз. А мы с Костей и не пытались заглянуть за шторы, своей черноты невпроворот. Работали себе и работали, каждый делал, что умел. Но однажды вместе с пачкой газет из далекого Нефтеюганска прилетело к Володе загадочное письмо. С этого времени он замкнулся окончательно и обменивался с нами только репликами, всякий раз подчеркивая некую дистанцию: «Господа инженеры, не угодно ли взять кувалду и поменять «пальцы» в траках?», «извиняйте, если мой обед мазутом припахивает, — руки не отмываются», «а чего вы хотели от бича с неполным средним образованием?»

Сорвался Русаков через неделю после злополучного письма. На очередной стоянке у геодезического пункта он случайно увидел пасущегося на мари медведя и стал палить по нему из всего наличного оружия. Медведь был так далеко, что его нельзя было убить и из пушки, но Володя хватал по очереди карабин, берданку или двустволку и очумело стрелял в зверя. Стрелял и тогда, когда след его давно простыл.

Костя скатился кубарем с деревянного сигнала и с трудом отнял у вездеходчика патроны. «Убью! Убью!» — хрипел Русаков в крепких морозовских объятиях. А когда остыл, с головой залез в двигатель вездехода и до вечера не проронил ни слова.

— Слушай, Костя, — прервал он молчание за ужином, — ты ведь сам говорил, что твоей жене от болезни медвежья желчь нужна. Какого же хрена на меня на-бросился?

— Медведя за полкилометра из ружья не убьешь, тем более дробью. Ты не в зверя, а в белый свет стрелял, а может и еще в кого, — ответил Костя.

— Конечно, конечно, где уж мне, дураку, в медведя попасть. Только нечего мне про полкилометра лапшу на уши вешать, медведь совсем рядом был.

— Ладно, пусть рядом, просто ты пятьдесят раз промахнулся, — согласился Костя, запрятал оружие во вьючники и закрыл на замок. Жест с его стороны некрасивый, бригадирский. Зато спим теперь не то чтобы очень, но все-таки спокойно. Спокойной ночи, мужики!

...В шесть утра вышли на связь с экспедиционной базой. Начальство пообещало подбросить днем горючее и провиант. «Готовьтесь», — донесся сквозь помехи голос из рации. А чего готовиться-то, разве рыбы наловить для гостей?

Август. Жара. Солнце уже в рассветные часы оплыло, потеряло четкий абрис. Вдали, по основному руслу Амура в колеблющемся мареве идет пароход. Между нами и пароходом река намыла большой песчаный остров, и кажется, что пароход безмолвным призраком скользит по суше.

До большой воды и большой рыбы нам нет дела: полукруглая старица возле лагеря высохла почти до дна, и слабые круги на ее поверхности выдают застрявшую в ямке рыбную мелочь. Поймать ее в шесть рук легко: надо взбаламутить воду и усердно обшарить илистое дно. Улов — так себе: пяток карасей да сазанишко килограмма на полтора.

— Может из утятины что-нибудь сварганим? — предложил Русаков.

Костя открыл вьючник, протянул мне двустволку и захлопнул крышку ящика, давая понять, что выдача оружия закончена.

Русаков, протянув было руку за вторым ружьем — берданкой, усмехнулся: «Для меня сегодня рыбный день — я так понимаю?» Он склонился над коробкой с рыболовными снастями и стал насвистывать песню: «Держись, геолог, крепись, геолог...»

Найти уток в амурской пойме проще пареной репы, репу-то вообще не найдешь, потому что сажать ее здесь некому. А утка есть, и до того безалаберная, что, увидев человека, не взлетает с воды, а этак бочком-бочком плывет к берегу, чтобы ткнуться в осоку или тростник, а уже там исчезнуть.

В полчаса я наколотил полдюжины ленивых, не желающих встать на крыло уток и, отвернув длинные голенища сапог, погрузился в старицу собирать охотничий урожай.

Черт побери! Лишь одна из уток оказалась полновесной кряквой, остальные — незрелый молодняк, хлопунцы. Оттого они и напоминали мне домашних, что почти не умели летать. До сих пор не могу понять, откуда в конце августа взялись недоношенные хлопунцы. А тогда раздумывать было недосуг, — горячие ручейки пота, пополам с кровью от раздавленных комаров, застили глаза и туманили голо-ву.

Мясо хлопунца вполне съедобное, но студенистое, ненагулянное какое-то, а вместо костей — безвкусные хрящи. Ну ничего, бульон можно укрепить комби-жиром, перца для изжоги не пожалеть, — тайга, чай, не ресторан «Пекин», хотя и изобилует здесь китайскими названиями урочищ.

Я мысленно посыпал себе голову пеплом, но все же спрятал хлопунцов в рюк-зачок и завертел головой по сторонам, соображая, где находится лагерь. Надо мной повисли низкие облака, но у самого горизонта невидимое солнце высветило гряду невысоких сопок. Синда Мурхен! Сопки хребтятся к северу от Амура, значит, к лагерю надо топать в обратном направлении.

Оглядываясь на хребет, я продирался в трескучих тростниках, кружил в илистых бочагах. Вдруг на грязи, прямо под ногами — следы крупного медведя. Слух сразу же обострился, словно из ушей кто-то вынул вату, а глаза стали мгновенно реагировать на малейший шорох.

В болоте медведь нечастый гость, но продмагов для зверей нет, вот и приходится косолапым в поисках пропитания шастать где ни попадя. А в речной долине растет столько зеленых сладостей, что у медведя от одного их вида, наверное, сосет под ложечкой. Встретив же на своем пути какой-нибудь белокопытень или трехметроворостый дудник с мирными стеблями и сочными корешками, медведь, что называется, садится на... в общем, садится и решает: «Все, баста, дальше никуда не пойду...»

У лохматых обжор до того отсутствует чувство прекрасного, что в ненасытные утробы попадают роскошные, в рост человека, ирисы, а на десерт без меры идет ягода: смородина и голубика. Раздобревший зверюга отдается во власть бога сновидений Морфея, а, проснувшись и оглядев поруганную им же зеленую красоту, отправляется пастись в новые угодья.    

Встреченные медвежьи следы увели повествование в сторону, они же вернут его назад, но надо бы упомянуть и о том, что, по словам Кости Морозова, здешние медведи совсем незлые. Однажды на Сихотэ-Алине он с проводником-нанайцем отправился без оружия на дешифровку аэроснимков и напоролся на гималайского медведя. Зверь сидел на толстом тополе и тоже увидел людей, но нападать или драпать не собирался, а спустился на землю и влез на другое дерево. Проводник был охотником и, не утерпев, побежал в лагерь за карабином. А до лагеря пять верст! И ничего, медведь спокойно дождался нанайца и получил пулю в лоб.

На этот раз медведь шел к реке, так что мне с ним было по пути. Видно, зверь пресытился сладкой травой, и его потянуло на воду, к реке, где на прибрежном песке всегда полно острой на вкус швали и гнили, до которой он тоже охоч.

Следы вывели к протоке у лагеря, до палатки — рукой подать, но что-то меня остановило. Опять глянул под ноги. На сыром песке явственно отпечатались глубокие вмятины от лап и длинных когтей. Они с лихвой перекрывали следы резиновых сапог сорок второго размера. В этих сапогах ушел на рыбалку Володя Русаков, а за ним, наступая на его следы, осторожно крался медведь. Шаги на влажном песке бесшумны...

Страшное плетение из двух цепочек следов вилось вдоль воды и уводило за крутую излучину. Несколько шагов я сделал машинально, но спохватился, скинул рюкзак на землю и, зарядив ружье дробью (пулевых патронов с собой не было), пошел вперед.

Речная излучина все не выпрямлялась, а высокий, ощетинившийся тальником берег скрывал обзор.

Инстинктивно почувствовал — за ближайшим кустом русло перестанет вилять. Следы говорили, что Русаков, не останавливаясь, свернул за поворот. Медведь же на этом месте немного потоптался, а дальше промежутки между его следами резко увеличились — зверь перешел на галоп. Я представил себе то, что увижу за извилиной реки, испугался и побежал назад, к лагерю.

Морозов достал из вьючника карабин и, прихватив зачем-то еще и топоры, мы вернулись к излучине. У последнего поворота взяли оружие наизготовку, стараясь не думать о том, что произошло с Русаковым.

...Вездеходчик сидел на коряге у самой воды и казалось, что он мирно удит рыбу. На самом деле он ничего не ловил. Песок у его ног усеяли окурки, здесь же валялась скомканная пачка из под папирос. В двадцати шагах от Володи медвежьи следы исчезли, зверь ушел в тальники.

— Ба, спасатели! — воскликнул Русаков. — Прискакали посмотреть, как я обделался? Обошлось. А топоры зачем, медведя свежевать? Вы уж простите меня, слабака, но голыми руками я его удавить не смог.

Русаков так и не рассказал, почему зверь, когда до человека оставалось всего несколько прыжков, вдруг повернул в тальники. Смолчал он и о том, что испытал, нечаянно оглянувшись и увидев крадущегося медведя. Смолчал — и все. Такой характер. А страх... У нас-то с Костей было от него смертельнодействующее лекарство — целых три ствола на двоих и горсть патронов.

Улучив минуту, я сказал Косте, что пора перестать валять дурака — прятать от вездеходчика оружие. Он тяжело посмотрел на меня: «Нет». «А по тайге лазить, перед зверем трястись — это как?» «Нет, — повторил Костя, — нечего одному шляться, пусть сидит в лагере».

— Ну что, господа охотники, — ерничал Русаков, — пора стол накрывать, начальство скоро прибудут. Я всего-навсего извозчик, мне технику осмотреть надо, регламентные работы провести. Не могу услужить вам еще и в качестве повара.

Какие-то неприятные заряды незримо потрескивали между нами, но пространства было много и, отдалясь друг от друга, удалось выбраться из этого треклятого поля. Готовить обед можно молча — уже хорошо. Можно и одному, обойдусь без помощников, не гордый.

В полдень в небе застрекотал вертолет, и через несколько минут мы выкидыва-ли из его железного брюха бочки с бензином и ящики с продуктами.

Вместе с начальником партии прилетел незнакомый мужчина. На груди полевой бинокль, за плечом — заграничный штуцер. Он бережно приставил к палатке диковинное по тем временам оружие и, поймав мой любопытный взгляд, поднял вверх большой палец: «Мироку». Японские левши тачали».

Наш начальник и вертолетчики кучковались вокруг осанистого гостя, но он, не замечая их, обратился к нам:

— А что, мужики, богата ли местная фауна?

— Фауна в котле варится, — начал я и, вспомнив о хлопунцах, стыдливо зап-нулся. Но Анатолий Степанович (так звали незнакомца) уже шарил черпаком в похлебке.

— Кто ответственный за приготовление первого блюда? — он с серьезным видом оглядел нашу охотничью команду и вдруг заговорил по-военному четко и быстро. — Я прилетел за зверем, а не кулеш с гадкими утятами хлебать. Время — тринадцать десять. Вылет на базу — в восемнадцать ноль-ноль. По местам!

Мы обалдело смотрели на гостя, пока не заметили, что стоящий за его спиной начальник партии тычет пятернями себе в плечи и закатывает глаза к небу. До нас дошло, что Анатолий Степанович какая-то крупная шишка из военного ведомства — заказчика нашей работы.

— Начнем с рекогносцировки, — продолжал удивлять Анатолий Степанович и, вскарабкавшись на кабину вездехода, внимательно, словно поле боя, обследовал округу в бинокль.

На горизонте заманчиво голубели далекие сопки, но Анатолия Степановича заинтересовала ближайшая релка — островок сцепившихся кронами лиственниц, окруженных болотистой марью. Анатолий Степанович доложил диспозицию:

— Днем сохатый от слепней прячется в релке. Мы с этой стороны встанем на номера, а сзади сохатого вездеходом толкнем, он и выйдет на штык. У всех есть оружие?

Морозов и я промолчали, а вертолетчики самодовольно похлопали по внушительным кобурам с пистолетами ТТ.

В августе сохатых на Амуре не били даже древние гольды, — обходились рыбой. Затея запахла густым браконьерским душком, и Анатолий Степанович прочел в наших глазах нерешительность.

— Не бойсь, мужики, бумага имеется, — он извлек из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, — это не лицензия, а суперлицензия. Так что выполняйте задачу.

— Бегом? — не выдержал вездеходчик.

— Что «бегом»? — переспросил Анатолий Степанович, но тут же благодушно рассмеялся. — Проклятая генеральская привычка заела. Да плюньте на мои манеры, вы что, не охотники?

Охотники. Скверные, но охотники. Победил нас генерал. Володя Русаков ныр-нул в кабину, дернул рычаги, и вездеход пополз по болоту-мари в обход, чтобы прочесать релку с дальнего края. А мы под командованием генерала пошли в засаду к кромке леса.

Мне выпало стоять шагах в пятидесяти по правую руку от командира. Как лов-ко он маскируется! А чего ловчить? Если сохатый в релке, деться ему некуда, не полезет же он на ревущий вездеход.

Ждать пришлось самую малость. В релке загрохотал стосильный двигатель, и через сколько-то минут в сторону генерала в высокой, по брюхо траве медленно проплыл сохатый. Зверь показался необычным, что-то во мне екнуло, но сейчас же отпустило. «А, пропади все пропадом, пусть генерал стреляет, в конце концов, не мне, а ему бандитскую лицензию выдали», — успокаивал я свой охотничий азарт, а заодно и совесть.

Генерал тоже увидел зверя, замер. Расстояние между ними сокращалось. Сохатый через шаг-другой осторожно топтался в зарослях, но вездеход неумолимо выжимал его на опушку. Для штуцера дистанция была пустячная, неужели генерал пощадил зверя? Вот тебе и бездушный солдафон!

Я перевел взгляд в то место, откуда вышел сохатый. На маленькой полянке, пугливо озираясь, на длинных спичечных ножках стоял лосенок.

Да ведь первый-то сохатый был без рогов, комолый, лосиха это, а не бык! Я от-крыл рот и набрал в легкие воздух, чтобы закричать, но не успел: в уши больно стукнули звуки двух выстрелов из японского штуцера.

Взгляд влево — генерал бежит к тому, чего я уже не вижу, взгляд вправо — сохатенок застыл на месте. Я кинулся к нему, размахивая руками, но он оказался зажатым между мной и напирающим вездеходом. Лосенок беспомощно заметался и все же нашел лазейку, спасся в чаще.

Русаков из кабины все видел, но, заглушив мотор, продолжал сидеть в машине. Я подошел, открыл дверцу. Володя даже не повернул голову.

— Кто стрелял? — выдохнул он, глядя перед собой.

— Анатолий... как его? Генерал стрелял.

— Где эта тварь?

На щеке Русакова кровоточила глубокая ссадина, а в лобовом стекле зияло круглое отверстие.

— Ты... в тебя пуля попала? — попытался я связать воедино кровь и пробоину в стекле.

— Сволочи, паскуды! — сорвался он на визг, выскочил из кабины и, оттолкнув меня, бросился в лес. — Геологи поганые...

— Стой, куда ты! — окликнул я его, но лес промолчал.

Стрелки вертелись рядом с убитой лосихой. «Сказочная охота», — радовался генерал. Я отозвал Морозова в сторону и шепнул ему о настоящей охоте. Он завел вездеход и, зацепив лосиху металлическим тросом за ноги, поволок ее к лагерю.

Вертолетчики и начальник партии удивились спешке, а генерал возбужденно восклицал: «На кровях! Выпьем, други, на кровях! Даешь свежатину! Печень, срочно жарить печень!»

Морозов сказал ему несколько коротких слов. Он виновато развел руками и полез в вертолет. Следом за ним с трудом погрузили на борт неразделанную, еще теплую тушу.

Пилоты недоуменно переглядывались, но генерал дал команду на взлет, и вся компания унеслась в небо.

Мы с Костей долго сидели у бочек с бензином, попробовали остывшую похлебку из хлопунцов, — дрянь, а не дичь.

К нашему удивлению, в забытой генералом авоське оказался спирт. Две бутылки. Когда через час-другой вездеходчик Русаков выбрался из леса, стало ясно, что трехмесячный сухой закон будет нарушен.

К счастью, японская пуля пролетела не по смертельной, а по касательной траектории, — содранная полоска кожи на щеке Русакова не в счет. Ни я, ни Костя не были повинны в том, что гнусная охота могла закончиться трагически, но все же мы играли в ней роль стрелков, а Русаков стал загонщиком-мишенью. Это нас не сближало. Не сблизил и спирт.

От выпитого окосели все разом. Окружающий мир утратил привычные очерта-ния и сразу расплылся в зыбкой пелене, миновав обычный переходный период раздвоенности. Непослушные языки несли околесицу.

В момент просветления перед глазами возникла картина: Костя, смешно напыживая щеки и покраснев от натуги, пытается надуть большую резиновую лодку. Русаков, свернувшись калачом под гусеницей вездехода, безмятежно хра-пит.

Раз появилась лодка, вяло соображал я, значит, предстоит плавание. Куда — на рыбалку или на охоту? Для помутненного рассудка это был гамлетовский вопрос, и я, не мучаясь ответом, тоже стал вдыхать жизнь в безвольное лодочное тело. Лодка припадочно содрогалась и хрюкала. Мы до звона в головах дули в клапаны-соски, пока не вспомнили, что лодку можно надуть выхлопной трубой. Костя протиснулся в кабину, вездеход заревел изо всех сил, и резиновые бока в моих руках стали быстро и приятно толстеть.

Из-за раздувшейся лодки я не заметил, как ко мне с ножом в руках подскочил Русаков и принялся кромсать резину. Лодка с жалобными всхлипами обмякла и распростерлась на земле.

Почуяв неладное, из кабины выпрыгнул Костя. Но его место тотчас занял Ру-саков и судорожно рванул рычаги. Железная громадина, лязгая и грохоча, задергалась, словно в агонии. Мы с Костей едва успели отскочить к бензиновым бочкам, но весь остальной лагерный скарб угодил под гусеницы.

Покуражившись на месте, вездеход зацепил палатку и двинулся прочь от лагеря, сокрушая на своем пути хрупкие тальники.

Все произошло неожиданно и быстро. Хмель из головы улетучился, осталась тяжелая... пустота. Костя, опустив голову, ковырял носком сапога искореженные ящики с продуктами, вдавленные в землю ведра, котелки и миски. Я поднялся на геодезический сигнал и увидел, что вездеход, удаляясь все дальше и дальше, карабкается по болоту.

Сгинуть не боялись — харчей, хотя и помятых, полно, Амур под боком. А вот чем это все закончится — не знали. По случайности, вездеход отутюжил только половину палатки, и геодезические приборы, радиостанция, документы и моя двустволка уцелели. Но карабина в палатке не было, он уехал вместе с Русаковым.

Уже под вечер, когда я натягивал антенну для связи с базой, со стороны мари затарахтел вездеход. Слава Богу, Володя проветрился, теперь все рассосется.

Вездеход подполз к лагерю по старому следу и, устало фыркнув, остановился. Русаков выбрался из кабины почему-то через верхний люк и спрыгнул на землю. В руках у него был карабин.

— Что, умник, — повернулся он к Косте, — не сумел меня размазать по земле гусеницами? Зато я тебя сейчас замочу. А заодно и твоего коллегу, — Русаков клацнул затвором.

Я стоял в трех шагах от него, и ни до, ни после этого случая никогда бы не смог прыгнуть с места так далеко. Но тогда неведомая пружина бросила меня к Русакову, и я повалил его, упал вместе с ним. Карабин отлетел в сторону, а потом... потом мы с Морозовым крепко связали истерично хохочущего Володю. Он сразу же затих... и уснул! Господи, да он эпилептик что ли?

Разрядив карабин, я сгоряча побросал патроны в воду, но первый, из ствола за-чем-то сунул в карман. Карабин, костину берданку и мое ружье разобрали и запрятали во вьючник. А топоры куда? Пока — в кусты.

Русаков проспал почти сутки, а когда очнулся, попросил, чтобы мы вызвали вертолет и «сдали» его. Никто никого не сдал — нам нужно было до-вести работу до конца. И мы еще полтора месяца ели из одного котла и бок о бок спали в палатке. Но «за жизнь» больше ни разу не говорили, хотя перед сном, в знак доверия друг к другу, оставляли топоры на самом видном месте.

А винтовочный патрон калибра 7,62 с острой, боевой пулей весом в девять граммов до сих пор тяжело лежит в моем письменном столе. И в моей памяти тоже. Разрешения на хранение боеприпасов к нарезному оружию у меня теперь нет, вместо него — история, которую я рассказал.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить