В белках | Печать |
Оглавление
В белках
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая

Пермитин Ефим Николаевич

Глава первая

— Нy, а как уж он петлю сделал да обратным, скажем, ходом на старый след ударился, — тут уж, брат, ухо доржи востро!

— У меня эта примета что ни на есть сама первеюшша была — обратный ход-от. Из сил, значит, выбился зверь, тово и гляди — западет в россыпь али в дупле, в колодину каку. Сколько этих случаев в промыслу-то разных, Зотик, у меня бывало!

— Как ни бывать — известно дело, — не отрываясь от чистки братниной винтовки, степенно уронил деду Науму Зотик и еще суровее сдвинул брови.

Нефед поручил ему вычистить свою старенькую винтовку-малопульку, и завтра он первый раз Зотика берет с собой в белки на настоящий промысел за зверем.

— Все хошь избушку отогревать днями будет, а также поблизости бельчонок следить станет, — будет ему коло заимки с капканишками мыкаться. Дома-то корму скотине подкинуть и без нево управитесь, — глядя только на деда Наума, неожиданно объявил Нефед свое решение семье.

— Вестимо дело, и без вас управимся, — скрепил и припечатал решение Нефеда и дед.

И эти слова брата, и согласие деда сразу же, точно на десять лет, сделали старше Зотика.

Такой крутой и на ногу, и на язык, Зотик тотчас же во всем стал подражать Нефеду.

Ну, а про Нефеда Феклисту — жену его — досужие заимошницы, соболезнуя, не раз спрашивали: «че же это, дева, неужто и ночью с тобою молчком все обходится?».

И каждый раз Феклиста, молодая и ядреная, вспыхивая, отъедалась:

— Ну вас, шалобольницы, — какова восподь послал, — а че в их и в зубоскалах-то!

Ночами же, тугая и горячая, налитая до краев ласками волосатого Нефеда, спрятавшись в бороде его, просила: «Нефедушка, ты бы хучь на людях-то!».

— Не говори мне про людей, жена, — только и ответу было.

И сегодня Зотик так же, как и Нефед, не торопясь, взбирался вечером от проруби на взвоз, так же коротко и грубовато покрикивал он на скот, а озорному комолому бычишке, когда тот задержался у прясла, очесывая о жерди бока свои, Зотик неожиданно и для самого себя выпалил:

— Ну, ну, молодчик, отъедайся тут без нас, вернусь с белков, да к заговенью кожу с тебя сдерну, прошшалыга безрогая!.

И вот теперь, когда Нефед с Феклистой уже постелились, Зотик, под бесконечные рассказы дедки Наума, у печки с остервенением тер прокеросиненой паклей старенький ствол винтовки. Чашки в расписном кедровом шкафчике звенели тонким заливистым звоном. Поскрипывала в кути половица. Из-под черненного тулупа высунулась неотличимая от овчинной полы голова Нефеда.

— Ну, брось, — че свет-то переводишь!

Зотик даже не обернулся, но тотчас же повесил винтовку за печку и задул свет.

У порога он, не торопясь, разулся, повесил на длинный деревянный штырь рядом с хомутами свои подвязки и, подойдя к образам, вскидывая подбитыми в скобку волосами, стал отбивать поклоны.

Наум, свесивши голову с голбца и не видя Зотика, спросил:

— Сыры, поди портянки-то? Дай-ко, сынок, мне на печь, я просушу их к утру, — но внук еще усерднее застукал о половицы головенкой и еще отчетливее зашевелил губами. Наум понял, что Зотик молится. Уже в перебой храпели Нефед с Феклистой, а Зотик все перебирал большим и указательным пальцами левой руки зарубки на лестовке.

— Помолиться дома-то как следует, а то на промыслу всяко придется, — решил он еще с вечера, и отбивал уже сотый поклон, подражая на этот раз деду, который молился всегда среди ночи.

Из-под полы тулупа, белея мрамором кожи, выставилось полное колено Феклисты. Зотик хотел сначала отвернуться, а потом, бросив поклоны, шагнул к постели и тихонько накрыл тулупом раскинувшуюся Феклисту.

— Ишь разоспалась, не чует, хучь уташши!

Долго не спалось Зотику. Долго скрипели доски голбчика.

— Пусть сопляки, посмеются теперь, когда собственноручно зверя-то из белков приволоку. Им коло дров все ласучков да хорчишек насторожками ловить, — знаем мы вашего брата.

Только с первыми петухами сборол и Зотика куцый сон.

Задолго до света, помолившись семейно, при огне позавтракали и на свету уже выехали. Феклиста что-то крикнула вдогонку Нефеду, но за скрипом саней не слышно было... Дед Наум повез внуков до вершины речки Маралушки, верст за десять, а там уж на лыжах и до избушки Нефедовой белками верст сорок останется.

Самая дальняя из убовских заимошников избушка Нефедова. С калмыцкими ухожьями граничат его соболиные угодья.

Говорят, что Нефед будто, помимо зверя, и за калмыками охачивался, уж больно удача у его всегда больше всех издавалась, да опять и кто ж его знает? Чужая душа — потемки. Може и так болтали, из зависти. Уж больно нелюдимый, ровно бы и не по породе.

У последнего стога в вершине речки ссадил Наум ребят и долго крестил он их вслед, когда они гуськом, один за другим, точно в воду, нырнули в обнявшую их зелень тайги.

А потом, хватившись, дедка совсем как молоденький, бросился следом по их лыжнице, запыхавшись в тулупе, за поворотом уж догнал Зотика и сунул ему в пазуху три сахарных огрызка, изъеденных наполовину тараканами.

— Возьми, Зотик, — запамятуешь, ведь, с вами совсем, — побалуешься там.

Зотик молча сунул сахар за пазуху, поправил опояску и, чтоб не отставать от брата, бойко задвигал готовой лыжницей.

Нефед шел ровным широким шагом, чуть подавшись корпусом вперед, выпятив холщевую заплечную сумку, туго набитую необходимым запасом.

Сухари еще по голу с осени вьюком Нефед завез в избушку. Тогда же Нефед самой избушки углядел по кедрачам невыкуневшую еще в то время белку. «Быть может не укотится, возьму-ка я с собой Зотьку», — тогда еще решил он.

И теперь, не замечая совсем тайги, как не замечают улиц и переулков своей деревни, шел он, задумавшись и не глядя под ноги, но тем не менее ловко огибая крупные, еще не укрытые под первыми порошами, колодины.

Пригибаясь и ныряя в просветы между переплетов пихтовых лап, Нефед точно плыл по хрусткому перламутровому океану, то вздымаясь на гребни волн, то стремительно падая под их откосы, оставляя за собой узкие иссиня голубоватые следы лыжницы.

И когда он, чуть пружиня на поворотах крепкими, как корни кедра, ногами, пускал с горы, подавшись вперед, ходкие пихтовые лыжи, — полы азяма его трепались от вихревого бега и на время в снежном облаке пыли пропадал Нефед из глаз Зотика.

Той же лыжницей, не отставая от брата, падал с увалов и Зотик, налегая на тонкий пихтовый каек [1], стараясь не отставать во что бы то ни стало: «Не уйдешь, браток, шутишь!» — подгонял себя Зотик, налегая в гору.

Замыкая шествие, трусил, время от времени останавливаясь на пересекающих лыжницу следах, принюхиваясь и настораживая уши, Бойко.

Он уже знал, куда отправились и что от него потребуется на этом промысле, потому и не уносился в тайгу, а бежал лыжницей, экономя силы.

С первого же подъема — на Щебенюшку — даль расступилась и, насколь хватил глаз, раскинулись зубчатые спины, словно припавших и готовых к могучему прыжку, мохнатых каменных чудовищ.

Многоверстные каскады россыпей, наполовину засыпанные снегом, сверкая чешуей нагроможденных валунов, мягко убегали к самому подолу тайга, под их напором отступившей.

Солнечные нити, пробрызнувшие с опушки, напрасно боролись с темью пихтовой тайги.

Чем круче был подъем, тем все чаще и чаще стали попадаться кедры, сначала в одиночку, потом отдельными гайками и, наконец, пошел сплошной кедрач — по всему широкому с седловиной первому Щебенюхинскому белку.

Нефед круто повернул в полугоры и, выйдя на подсеверную, более закаченную снегом сторону хребта, пошел кедровником, на ходу, сняв из-за плеч винтовку, зарядил ее.

Бойко, как по команде, рванул вперед, и через минуту круто загнутый, клочковатый хвост его мелькнул уже в соседнем косогоре. Нефед еще в прошлом году не раз на Щебенюхинском увале встречал следы зверя.

Зотик тоже подумал «на всякий случай» зарядить свой старенький шомпольный дробовичишко, подарок дедки, но решил, что далеко отстанет, и потому, только переодев ружье на левое плечо, торопливо заускребался за Нефедом.

— Успею ишшо, — утешил себя Зотик.

Клинообразные письмена и тонкие ажурные иероглифы следов вкривь, вкось, вдоль и поперек испещрили первую попавшуюся полянку. Знакомую, как рукописные слова дониконовского псалтыря набожному староверу, прочел Нефед страничку из таежной жизни.

Вон у корня кедра — ямка с обтаявшими и уже застывшими краями снега, а рядом с нею — другая, третья — это ночевали косачи и, потревоженные узорным, дипломатично тонким лисьим следом к лункам, взорвавшись, как черные гранаты в снежной пыли, улетели, оставив при взлете несколько иссиня-черных перьев на белой простыне снега.

Вот размашистый и до бестолковости простой след зайца, пробежавшего здесь ночью. Вон, словно прострочила тонкую, в мережку строчку, лесная мышь, настигнутая в два прыжка хорьком. Все это сфотографировала чувствительная пленка снега, и нужно только уметь смотреть, чтобы представить и даже слышать и горящие глаза хорька с мышью в зубах, и шевелящиеся усики, и даже беспомощный всписк этой мыши. А Нефед умеет смотреть, умеет разобраться в мельчайших штрихах и полутонах их рисунка. Ничего не ускользнет от его глаза, как не ускользнет и тонкая струйка запаха зверя, осевшая на следу от чувствительного черно-коричневого чутья Бойки.

По складам, но уже довольно уверенно, начинает разбирать хитрую таежную грамоту и Зотик, и уж не спутает он след хорька со следом колонка, а беличий след «из тышши отличит», только бы натолкнуться.

Еще раз пересекли след лисы, тропившей пробежавшего зайца, поднимаясь наискось, а в крутых местах — уступами. Бойко то возвращался к Нефеду и, постояв полминуты, перекосив и голову, и уши, вновь бросался вперед — к таким раздражающим запахам следов.

Нефед уже было думал вновь свернуть на летник.

Но что это? Там, вон там, у кромки мелкого кедровника, ухватил глаз и уже нервно дернулись в ту сторону лыжи, и уже упало, словно оборвавшись, сердце.

«Там,» — четко, четко резнул, словно обжег, такой кричащий след зверя [2], Нефед припал на колено и для верности осторожно подцепил на кожаную рукавицу следок и он рассыпался — свежохонький! Аскыр [3] прошел шагом — на свету, а Бойко уже далеко. Прихватив след и насторожив уши, Бойко ударился ровным аллюром, мелькнув красной шерстью уже на перевале.

Подошедший Зотик сначала по лицу Нефеда, а потом и по такому незнакомому ему следу прочел без ошибки: соболь. И его, Зотиково, сердце тоже упало, и в глазах, как и у Нефеда, как и у Бойки, наверное, встал соболь — темный, искристый, мягкий. А след отчетливый и свежий протянул невидимые, но такие прочные, как стальная проволока, нити к головам трех, бросившихся по этому следу.

Вот соболь потоптался на одном месте, видимо, к чему-то прислушиваясь, вот он сделал первый прыжок, видимо, потревоженный чем-то, и через десяток сажен опять пошел шагом. Вот он исследовал лежащую поперек его следа валежину и, оставив на снегу желтую струйку уже застывшей мочи, скоком пошел дальше. А вот он подобрал несколько штук опавших ягод рябины — «сытый зверь, должен быть скоро», — на бегу определил Нефед и уже не удерживая даже на поворотах лыж, катнулся вниз по косогору, все время лавируя между деревьев, не спуская глаз со следа ни на минуту.

Сразу же отстал Зотик, усиленно тормозивший каиком на спуске.

— Уж и кедрач же густой пошел, — выберусь, дак нажму, — решил Зотик, мелькая между кедров и сбиваясь временами с проложенной Нефедом лыжницы.

А спуск все круче и круче поворачивает к речке. Поставлены почти на ребро для тормоза лыжи — и уже совсем лег на каек Зотик, едва успевая, да временами и не успевая, кланяться от низко нависших веток. А Нефед уже мелькнул на следующем увале, Зотик видел только, что Нефед как будто был уже без шапки и без заплечной сумки.

С ходу одна лыжина подпрыгнула на выемке у подола хребта — и, перевернувшись в воздухе, Зотик больно ударился левой ногой и плечом о выступ огромного обомшелого валуна.

— Ишь ты, ведь, упал все-таки, — отряхиваясь от снега, закусив от боли губу и потирая онемевшее плечо, сам для себя сказал Зотик, всунул ноги в юксы и потянулся, прихрамывая, по убежавшей круто в гору лыжнице.

— Далеко поди теперь Нефед, — однако, не настигну, — опять вслух сказал Зотик, сказал, и кто-то как будто ухватил за горло или всунул туда что-то такое, что никак в горле не помещается и дальше не проходит.

Точно ужаленный, вскочил соболь. Там внизу, далеко где-то, — но там опасность. И эту опасность учуял зверь в шуме и запахе врага, принесенного с легкой верховой потягой.

Мягкой матовой тенью выметнулся из такого удобного и теплого логова в дупле трухлявого кедра. В один миг перемахнул на вершину рядом стоящего дерева. И с упругостью и отчетливостью пружины пошел верхом, полными бросками, роняя на белую скатерть снега предательские иглы хвои. Остановился и, сделав огромный прыжок сверху в сторону и вниз, скрылся в закурившемся под лапками снеге. Встретив на пути буреломину, прошел под ней и вновь спрыгнул на вершину кедра, — уже в противоположную сторону пошел лесом. Заливистый громкий взлай Бойки разорвал хрусткую лесную тишину, подхваченный проворным, услужливым эхом, и обварил варом до кончиков сине-стальной ости тенью мелькавшего по кронам кедров зверя. И по этому взлаю Бойки Нефед понял, что зверь близко, что собака идет уже по «горячему следу». Чуть слышным, сдавленным морозным воздухом долетел взлай и до Зотика. «Ой, опоздаю, эвона куда упороли!» — и еще усерднее задвигал в гору Зотик, задыхаясь от натуги.

— Только бы не стерял след Бойко, только бы не стерял, — и, не глядя под ноги, не замечая тайги, Нефед саженными бросками с каждым толчком каменных мускулов, бросает вперед лыжи, стараясь спрямлять, елико возможно, след и зверя, и собаки.

Тонкая, не уловимая, но прочная, точно стальная нить из таких не броских для непривычного глаза признаков, как обломленные движениями зверя яркие в своей зелени на перламутре снега веточки, иглы хвои и размашистые следы Бойки, идущего по струйке соболиного запаха, уверенно гонят Нефеда.

— Только бы не стерял след! — а сам одним движением сбросил с плеч тяжелую сумку, шапку обронил уже давно. — Только бы не стерял след, только бы не стерял!

Одним взмахом описав в воздухе огромную дугу, соболь вновь вспрыгнул вниз — и, что есть силы, ударился низом, выбирая путь таким колодником, такой чащу-рой, стараясь все время спутать след.

Вот он выскочил на след лисы и ее следом пошел мелким кедровником, ступая точка в точку. Мелькают кустарники, мелькают кедры, мелькает снег, так безжалостно раскрывающий петли аскыра. С лисьего следа перемахнул на след хорька и вновь в один момент вскочил на самую вершину кедра.

— Только бы уйти! — прислушался — близко. И снова кедры, валежник, такой знакомый куст рябины, где он несколько дней тому назад подстерег беляка.

Вновь прислушался — и вновь близко. Пошел вперед, но уже тише, уже отказываются с такой четкостью и силой пружинить мускулы, бросая все медленнее и медленнее мягкий гибкий комочек зверя. Утомился, припал у толстого кедрового ствола между сучьев. А огненно-рыжий дьявол, вывалив огромный красный язык, пролетел мимо.

И в тот же миг соболь с обратной стороны кедра вновь вспрыгнул на свой след и ударился но нему то низом, то по вершинам леса. Но броски уже все медленнее и короче. А за спиной вновь громкий, как обухом ударивший, взлай. Молнией взлетел соболь на высокий густой и тоже такой знакомый кедр.

Прижался за толстый сук, и частые удары звериного сердца невольной неудержимой дрожью дергают маленькое пушистое тельце.

А внизу, как бес, как огненное пламя, горячий и страшный прыгает и лает Бойко, и в лае этом, как в тисках колотится сердце зверя.

— Посадил! Не напугать бы! — сдерживая лыжи с косогора и обходя далеко в сторону против ветра, дымясь, как загнанная лошадь, крадется Нефед, без шапки, без азяма. Азям тоже скинул по дороге. Подходит, чуть слышно передвигая лыжи и скрываясь за деревьями. Вот уже близко. Уже видно родного милого Бойку. Еще шаг, еще полшага. — Только бы не спугнуть!

Припал за ствол кедра — и разом глаз схватил сжавшийся темный, показавшийся очень темным, клубочек — торчащую мордочку зверя. И словно примерз к ложе, поймав головку «промежду» глаз.

И щелкнул хлопком бича в зимнем воздухе сухой, короткий, точно проглоченный морозом, выстрел, и, как под корень подсеченный, считая сучки мягкими пушистыми боками, упал с высоты кедра соболь, красивейший и умнейший сын тайги. И так же не гулко повторило выстрел лесное эхо.

— Благослови, восподи! — крестясь широко двуперстным крестом и обратившись к востоку, громко сказал Нефед и, встряхивая за задние лапки разом обмякшего зверя, для кого-то другого, убежденно добавил: это «не тот» [4].

Бойко, не отходя от Нефеда, радостно подпрыгивал к соболю, норовя лизнуть его в нос.

И только теперь, когда заскорузлыми испромозоленными ручищами бережно со снегом оттер с головы зверя не успевшие еще остынуть вишнево-черные сгустки крови, Нефед хватился Зотика, и тогда же почувствовал, что он в одной посконнице, и что она коробом колодилась на спине и на плечах.

— Эк же ты упарил меня, дружок, — обтирая вновь выступившую струйку крови о чембары [5], любовно оскалился Нефед. И все его черное волосатое лицо засветилось таким довольством, такой крепкой радостью удачливого зверового охотника.

Феклисге бы его, вот такого, на суку-то бы показать, — почему-то вдруг в удаче о жене в ум пришло. Похвалиться перед ней вздумалось. И при мысли о Феклисге опять в улыбку распустилось волосатое лицо, да так и не сходила эта улыбка весь обратный ход по старой лыжнице вплоть до Зотика.

Зотик, подобрав Нефедову шапку, в полугоре наткнулся на сумку, которую едва навьючил на плечи.

— Экка, братцы, тягость-то кака! — с трудом передвигая лыжи и сильно припадая на ушибленную ногу, потянулся в шру Зотик, останавливаясь через каждые пять-шесть сажен. Не шел, а скребся вперед, вытягиваясь в струнку, как молоденький, первый раз впряженный третьяк [6] в непосильный воз, дрожа всем телом на остановках.

— А ведь не донесу, вот те бох, не донесу, — повалившись прямо на снег и сразу же взмокнув, сознался Зотик.

Перед глазами Зотика кругами заплясали черно-зеленые пихты, и казалось, что он вместе со снегом и со всем этим бесконечно-длинным увалом, на который он взбирался, поплыл куда-то, не задевая верхушек пихт и кедров. Короткими, частыми ударами екало Зотиково сердце, и, точно молотком, колотило в виски. Зотик не слышал, как подкатился с горы Нефед. И открыл глаза только после того, как он тронул его за плечо.

— Эк, упеткался-то, исстрель те в бок, соболевшик тоже! — по-прежнему суровым, но таким, похожим на дедкин, голосом сказал Нефед.

И Зотик виновато и вместе с тем самодовольно, подымаясь огрызнулся:

— Упеткашься тут, тяжелецка в гору-то! — стараясь скрыть хромоту от брата, Зотик вновь задвигал за Нефедом, до нетерпежки подмываемый результатом братниной погони за зверем.

Соболя Нефед спрятал за пазуху, но Зотик по голосу и по лицу брата догадывался об удаче. И эта удача, и довольное лицо Нефеда будто и боль в ноге уменьшили, и румяные, пухлые, как поджаренные шаньги, щеки Зотика светились, точно смазанные маслом.

* * *

В избушку пришли ночью, и, как не крепился Зотик, пытаясь помогать Нефеду, когда тот отскребал снег от двери и доставал подтопку из-под крыши, все-таки, не дождавшись брата с ужином, ткнулся на прокопченные нары и сразу же уснул.

Поздно проснулся Зотик. В избушке было натоплено, как в бане, а на узком, маленьком столике, против каменки лежали сухари, стоял уже остывший чайник и даже берестяной туесок с медом. Зотик попробовал встать, но тотчас же сел на нары и долго растирал опухшую коленную чашку. Над головой, на перекладине подвешенный за хрящик носа на правилке, мехом внутрь, висел соболь.

— Добегалси, дружок, вот и сохни! — не удержался Зотик и, с трудом приподнявшись, снял шкурку. Кобель был — глядя на узенькую прорезь на брюшке, решил Зотик, и для чего-то даже понюхал шкурку. — Хороша зверушка. Давай сохни, брат! — вешая на свое место шкурку, снова улегся Зотик.

К обеду Зотик с трудом вылез из избушки и огляделся. Кругом чернела бесконечная темно-зеленая щетка лесов да нагроможденные в хаосе мирозданья в самое небо упирались горы.

— Вот они белки-то, — недаром их с заимки летом видно, как на ладони.

На охоту сегодня Зотик не пошел.

— Успею ишшо, чтоб не натрудить ногу.

К вечеру стал поджидать Нефеда, и вновь» подтопил каменку. Вечер подобрался как-то сразу, а Зотик все не заходил в избушку. Он все ждал, поглядывая по сторонам, и ему казалось, вот сейчас из темней зелени пихт выскочит Бойко, а за ним и высокий такой Нефед.

Чайник уже выкипел, и Зотик, вновь набил его снегом (в ручей ночью пойти побоялся) и поставил на нагоревшие угли.

— Эку даль забрался, видно, мотри, как отемнял, как и пойдет он ночью по такой трушшобе.

Продрогнув, Зотик зашел в избушку и, подкинув дров, смотрел в огонь, поминутно выскакивая за дверь, ему казалось, что он слышит лыжный скрип и повизгивания Бойки.

— А хорошо бы теперь придти им, опять чаник уплыл. Умаялись поди оба.

И вдруг Зотик вздрогнул. Рядом с избушкой таким надрывно тягучим голосом кто-то взвыл — да столь долго и так нехорошо, такая жуть была в этом вое, что Зотик, помучнев, торопливо закрестился и даже рукой схватился за скобку двери. Вой смолк, и тотчас же в избушку, взвизгивая, заскребся Бойко.

Зотик толкнул дверь, и в избушку вместе с паром впрыгнула заиндевевшая собака, впрыгнула и легла посреди пола, вытянув голову на передние лапы. Зотик без шапки выскочил за дверь и, вглядываясь в молочную муть соседнего увала, почуяв что-то, с таким же отчаянием в голосе, как только что слышанный им взвой, закричал:

— Не-фед... Не-фед... братка... братка...

— ет... ет... ка, ка, — подхватило эхо, а за ним — полное безмолвие, вступив в ноги и голову, разом придавило Зотика.

Долго еще стоял у столба, совсем растерявшись, Зотик, вглядываясь в темноту. У ног его жалобно поскуливал выскочивший из избушки Бойко.

— Уж не на черного ли зверя наткнулся — оборони восподи, — с малопулькой ведь он.

Продрог, зашел в избушку и сидел, в ознобе постукивая зубами.

Перед утром только, обняв Бойку, заснул.

Проснулся на свету и сразу же вскочил. Ему приснился этот жуткий вой. Выли горы, припав мохнатой головою к земле, выли звери, уставившись в небо, и выл вместе с ними таким тоненьким голоском Зотик.

Когда проснулся, то ему еще казалось, что он слышит эхо этого надрывного нечеловеческого воя.

Обнятый им Бойко во сне беспомощно взлаивал и дрыгал всеми лапами.

На звериный след Нефед наткнулся после полудня. След он срезал в самой вершине речки Шумишки на солнецепечной стороне, у самой россыпи.

— Эко, ведь, сколь неудобно место-то, совсем почти без снегу, — весь камень и колодник наружи, — решил было Нефед и хотел уже повернуть со следа домой, к избушке, с тем, чтобы, пообождав пороши новой, капканами следок обставить, как Бойко совсем близко стронул зверя. Рванулся Нефед в обход, стараясь обойти соболя сивером, по более глубокому снегу, но зверь круто ударился в белок, и Нефед отстал. Подъем пошел крутой, да все буреломниками и россыпью. Зверь попал ходовой, гонный, сильный.

Два раза собака садила зверя на дерево, но оба раза, не допустив Нефеда, соболь снова уносился верхом, забирая все круче и круче в белок.

Запарился и остервенел Нефед, остервенел и Бойко, все время почти на виду гонявший зверя, — и в третий раз посадил соболя на страшной высоте, почти на самом гребне белка, в густом, выметнувшемся кедровом гайке. Вниз глянешь — голова кружится. С версту крюк дал Нефед, огибая гаек с подветренной стороны. Как всегда, осторожно, то и дело останавливаясь, подобрался к зверю — и уже в момент, когда вскинул было винтовку, соболь пулей метнулся вниз к россыпи, чуть-чуть не угадав в пасть собаке.

Молнией мелькнуло в голове Нефеда: «На чистинке в крутяке еще застигну иль заверну, перехвачу до россыпи, а то уйдет в камни», катнулся и в тот же миг почувствовал неотвратимое: просчитался!

Внизу холодом глянула острая оскаленная пасть многоверстной полузакаченной снегом россыпи.

На утро Бойко и Зотик по лыжнице нашли Нефеда. Сбросив лыжи, Зотик, оступаясь и проваливаясь между камней на каждом шагу, спустился в кручу Шумишихинской россыпи.

На острой замороженной груди россыпи, точно на окаменевшей плоти гигантского чудовища, чернели сгустки крови, клочки черных волос, брызги мозга, обрывки армяка и кусочки пихтовых лыж и рядом с этими грязными клочками ползал маленький такой, беспомощный, точно паучок, серенький человечек, а рядом с ним еще меньше собака. И этот маленький человечек маленькими, слабенькими, точно лапки паучка, ручейками заботливо собирал все эти клочки в одну кучу и все шептал: «Нефедушка! Ишь ты какое дело-то, а! Нефедушка! Ишь ты...».



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить