Гуд бай, Вологда! | Печать |

Булгаков Михаил Васильевич


Пятнадцать лет назад мой знакомый Саша Ц. уехал за границу. Сначала я думал, что в Израиль, а оказалось, что Саша Ц. подался в Америку. Веселый и душевный был парень, никогда не унывал, а вот взял — и уехал. Никому не говоря ни слова умотал. Насовсем. Горевал я после его исчезновения недолго, потому что особой компании с ним не водил, моя компания другая — охотничья, все мои друзья сплошь охотники.

Один из них, Борис Медведев, не будь дурак, тоже махнул в Америку, но — с возвратом. Через месяц, как штык, прибыл Борис Никитич восвояси, ступил на родную землю. Сидит теперь среди нас, товарищей-охотников в самом центре внимания, на крылечке, дает интервью. Ветхое крыльцо прилепилось к развалинам барака в заброшенном поселке, а поселок затерялся в вологодском лесу.

Борис вернулся из Калифорнии, от непонятным образом объявившихся родственников, и рассказывает об изобилии негров в белых костюмах, о Голивуде, Лас-Вегасе и других достопримечательностях заморской жизни. По его словам выходит, что в Америке, как и в Греции есть все. И для всех.

На плечи рассказчика небрежно накинут рваный зипун, скроенный из красных и синих лоскутов старого ватина, заскорузлыми пальцами Борис мусолит папиросу «Беломор», и все его идеологически невыдержанные россказни мы слушаем настороженно, очень нам неприятно, что Америка опухла от изобилия. Скепсис и большие сомнения посеял в наших сердцах Борис Медведев, нахохлились мы, поеживаемся. Может выпить?

Среди внимательных слушателей — вологжанин-ягодник. Он долго молчал, но в деревенской голове не укладывалось, что нахальные янки могут поедом есть нашу исконно русскую ягоду с утра до вечера, и он не выдержал:

— И клюква продается в ихних маркетах?

— Навалом, вот такая клюква — во! — согнув неправдоподобным колечком большой и указательный пальцы, Борис показывает, какую именно клюкву едят янки. — Они ее в болоте специально разводят, как мы клубнику на грядках.

— И такая же кислая как наша? — не сдается вологжанин-патриот.

— Бог с ней, с ягодой. А рябчиков и глухарей где они возьмут? — робко подает голос самый смелый и заядлый лайчатник.

Борис энергично рубит ладонью воздух и страшные предчувствия оправдываются.

— Из Канады привозят! Фурами! Всяких: вареных, потрошеных и свежемороженых, прямо в пуху и перьях.

Наша охотничья гордость попрана и окончательно растоптана, ревнивая обида туманит глаза, и мы пьем горькую за нашу несладкую русскую жизнь.

— Бросьте, мужики, горевать, ну их, американцев, в баню, — Борис встает во весь свой могучий рост, сверкает очами и поверх наших голов обводит державным жестом притихший вологодский лес, — разве сравнится Америка с Россией? Кишка тонка! Они там над каждым кустиком трясутся, всем дроздам инвентарные бирки прицепили. А у нас? Вы что, Гоголя, «Птицу-тройку» забыли?

Вот это другой разговор, ай, да Борис! «Кишка тонка!» Ура! Положив друг другу на плечи руки мы взволнованно поем грозные военные марши и жизнеутверждающие песни Исаковского, постепенно и в самом деле чувствуя себя летящими вдаль не то птицами, не то тройками.

Высоко в небе раздается лебединый клич и «мы замолкаем, глядя в небеса». «Не стреляйте в белых лебедей!» — кричит Борис, и все вспоминают фильм с Любшиным в главной роли. Сильный фильм, действующий на нужные нервы, сложный, но без зауми, тяжелый, но без мерзости, теперь таких почти не снимают.

Лебедей мы не стреляем. Уже целую неделю вообще ни в кого не стреляем. Увесистые патронташи поблескивают нетронутыми рядами зарядов на всевозможную дичь, но охота как-то не заладилась, приходится промышлять не птицу и зверя, а грибы да ягоды. Негоже охотникам бегать в лес с корзинками вместо ружей, а что делать? В лесу ведь всегда веселей, чем в бараке на нарах, ягодная корысть — не самое скверное для охотника качество.

Корысть-то и привела нас с Борисом на клюквенное болото, а уже здесь закружила, завертела, да так, что дом оказался в неизвестном нам направлении. Поблуждали, попетляли маленько, пока Борис не заметил сосенки с обломанными вершинами. «Ток! На Федоровский ток вышли!» — обрадовались мы, узнав знакомые места. В сентябре глухарей на току нет и ничто не напоминает о творящемся здесь весной таинстве, но мы с Борисом прекрасно помним, как однажды ночью, забыв о глухарях, позорно бежали отсюда, испугавшись медведя. Сначала наши электрические фонарики высветили на снегу отпечатки его огромных лап, и два беспомощных снопика света с трусливой судорожностью заметались по сторонам, упираясь в ставшую вдруг враждебной темноту. А окончательно нас пробрало, когда зверь, очевидно для острастки, рявкнул в соседнем ельничке. Отскочив от ельника на почтительное (даже чуть подальше) расстояние, отдышались, и Борис шепотом рассказал мне, что сто лет назад Льву Толстому на медвежьей охоте разъяренная медведица едва не сняла скальп, но храбрый Лев Николаевич, прийдя в себя, настаивал, чтобы оклад на раненого зверя сделали еще раз. С большим трудом убедил я друга не подражать графу, — ведь мы охотились не на медведя, а на глухарей. «Да ты русский мужик, или...» — шипел он, делая страшные глаза. С тех пор репутация Бориса еще более утвердилась, а моя... Где уж мне было соперничать с Медведевым?

В лесу Борис умел все. Он вообще многое умел. Порой мне кажется, что стоило ему в молодости увлечься, скажем альпинизмом, рано или поздно он обязательно покорил бы Эверест, а если бы вдруг окончил летное училище, то непременно попал бы в отряд космонавтов. Но вместо космоса он угодил в Лаос и построил тамошнему царьку-коммунисту Кейсону Фом Вихану русскую баньку. Это не шутка. Кейсон пообещал Брежневу с Подгорным, что его прилежные лаосские подданные изучат пятьдесят пять томов сочинений Ленина, а Борис в этот исторический момент работал ведущим специалистом в банно-прачечном проектном институте. Потом эпоха коммунизма закатилась, и Борис в Лаос больше не ездил, но бани строить не перестал. И не только бани.

Лучшее его достижение — таежный ансамбль из рубленой избы с сенями, баньки, коптильни и уличной кухни. А в избе — что ты! — широкие нары-полати, стол и скамьи, полочки и вешалки, даже пирамида для ружей. Никто не спорит, в одиночку Борис не воздвиг бы памятник охотничьего зодчества, — вся братия суетилась вокруг архитектора, помогали кто как мог.

— Навались, ребята, для себя строим, не для дяди, — подбадривал Медведев помощников. И мы наваливались, но деликатно напоминали прорабу о «дяде» Кейсоне Фом Вихане. «Руки прочь от Лаоса! — рычал в ответ Борис. — Даешь валунов речных и кубометр глины! Даешь пять ворохов моха, десять жердей на стропила!» И мы давали.

Ах, Борис, медвежья душа, все-то у него ладилось, горело в руках, работать с ним было легко и радостно. Тот, кто ставил избу в лесу, знает, помнит особый праздничный настрой и прилив сил, помогающий довести нелегкое дело до победного конца. Это позже, через год-другой заимка высохнет, ухряснет, продымится и станет родной и привычной, но самая свежая, романтическая пора ее долгой жизни (пока не спалят придурки) — новосельная. Кто не помнит пахнущую краской новизну бесплатной городской квартиры? Все помнят. Так вот, лесное жилье краской не воняет, а отдает смолой сосновых бревен и хвоей елового лапника, легкой и приятной горчинкой осиновых половых плах. Щелей и недоделок не сыщешь, — дом строил не пьяный ворюга по имени СМУ, но хмельной от радости и свободы Хозяин, и когда избушка срублена, нельзя удержаться от соблазна и ласково не похлопать ее по круглым сосновым бокам.

Еще не потемневшая от дождей и времени золотистая, розоватая и белая щепа мылом скользит под сапогами, но дойдут руки и до щепы. Борис смастерит удобные грабельки, сгребет строительный хлам, запалит сырой мусорный холмик, и только тогда на его глазах появятся слезы («Тьфу ты, вот дым проклятый», — замашет он руками на костер). И только тогда он скажет: «Ну вот, берлога готова». Не знал Борис Медведев, что эта «берлога» будет для него последней.

В первый раз он едва не сгинул еще в студенческие годы, когда ходил на байдарке по сибирской реке Сосьве, ходил, между прочим, с однокурсницей Ритой, будущей своей женой. На одном из заломов предательски гладкая вода стремительно затянула байдарку в перехлестнутые, намертво сцепленные стволы погибших деревьев. Рита, по-женски, испугалась вовремя: вскинув руки, схватилась за нависшие над водой ветки и успела выпрыгнуть из лодки. Борис же, веря, что сдюжит, держал весло до последнего, пока острый нос байдарки не нырнул в узкое и темное зево залома. Толстые сучья так сдавили грудь, что на мгновение он потерял сознание, но — здоровый мужик! — пришел в себя и, уцепившись своими медвежьими лапами за скользкие стволы, сумел вырваться из других лап — смертельных. «А я бы и не погиб, — смеясь, вспоминал он плавание по Сосьве, — я и в подводном царстве сумел бы устроиться, да еще, глядишь, у дряхлого Нептуна какую-нибудь длиннохвостую русалочку отбил». На память о Сибири у Бориса сохранился старый, хрущевских времен «Огонек», на обложке которого Рита варит уху из тайменя на таежном костре. А другой таймень, похожий на бревнышко, просто так, будто бы случайно висит рядом. Качество цветной печати было тогда невысокое, но таймень на обложке удался на славу. А вот седая прядь в темных волосах студентки Риты на фотографии совсем незаметна.

Это звучит анекдотично, но наш друг Медведев и в огне не сгорел. В начале семидесятых годов под Москвой медленно, со зловещей неумолимостью горели торфяники, полыхали лесные пожары. В лес никого не пускали, но кто же остановит вставшего на грибную тропу Медведева? Я сам грибник и хорошо помню, что никаких грибов в то жуткое лето не уродилось. Страдающий грибной болезнью Борис никому не верил, хитростью, замаскировав корзину газетой, преодолел кордоны и проник в свои заповедные    ореховозуевские угодья. Тушением пожаров занимались воинские части, и двое солдат случайно обнаружили в грязи безводного ручья почти задохшегося грибника с пустой корзиной. Правда, потом Борис утверждал, что грибы он все-таки нашел и в доказательство хранил за стеклами книжного шкафа пару скрюченных, опаленных жаром боровиков. «Помирать буду, велю их в гроб положить», — говорил он своим гостям. Ну, это уж слишком. Вся его квартира была забита притащенными из леса безделушками и «сувенирами», — никакого гроба для них не хватило бы. Забавные фигурки фантастических животных из корней и сучков, искусно вырезанные из древесного капа чаши и пепельницы, — все умел тачать Борис Медведев. Даже ухитрился самолично отлить из бронзы красавца-сеттера. А на шкафах и полках — чучела охотничьих птиц и зверюшек, на стенах — рога-трофеи, акварельные и масляные среднерусские пейзажи. Наградит же иногда природа русского мужика столькими талантами -прямо Леонардо да Винчи из Марьиной рощи! Я, кстати, давно подметил (правда, поэт Некрасов — еще раньше), что головастые, отмеченные Божьим даром люди встречаются среди охотников чаще, чем в «Клубе любителей пива» или боксерских секциях.

Охотничьи посиделки у Бориса неизменно заканчивались оптимистическими планами будущих походов, но в тот год, когда он вернулся из вояжа в Америку, охота была никудышной, не помогла и целая орава собак из трех лаек, дратхаара и спаниеля. Вся надежда оставалась на осенний утиный пролет. И, будто услышав наши мольбы, холодные ветры погнали птицу с севера раньше обычного, — скорей, скорей за исчезающим, уносящимся на юг теплом. Запасливым же охотникам все нипочем: шерстяных тельняшек, кителей и бушлатов оборонная промышленность в страхе перед грядущей «ядерной зимой» настрочила для всех.

Словно маленький отряд морских пехотинцев, мы окопались на плацдарме вокруг лесного озера. Залегли, закрепились у воды, навели жерла стволов в северную холодную сторонушку, — ждем нашествия уток. А в темнеющем, но прозрачном поднебесье летят клинья гусей; еще выше, над ними проплыла вереница журавлей, где-то в стороне, над лесом протрубили лебеди, — важная все птица, охотнику недоступная и запретная. Разве что пара-другая ленивых, плохо облетанных гусей соблазнится рискованным отдыхом на озере, в окружении подозрительного леса.

В сотне шагов справа от меня, в тесном для него скрадке сидит Борис, и я вижу, как он, задрав голову, смотрит на летящих в недосягаемой выси птиц. Изредка он поворачивается ко мне и восторженно вздымает вверх обе руки. Но — чу! — засвистели, зашелестели быстрыми крылами утиные стайки, пока высоко, но в густеющем сумраке все ниже и ниже. Стали жаться к лесу, к земле и гуси.

Когда охотящийся за чирочками охотник видит, как к нему вдруг подлетают гуси, он, конечно, испытывает волнение. А уж что говорить о Борисе... У него от волнения даже запотели очки. А затем я увидел огненную вспышку и, спустя мгновение, выстрел хлестко ударил дробью по клубящейся туманом глади остывающего озера. Тут же раздался индейский клич Бориса: «А-а-а! Гусь, гуся свалил!» и — следом — еще выстрел и призыв о помощи: «Веревку, веревку тащите!» Это — по моей части. Приспособив коряжку под якорь, я с первой же попытки зацепил птицу. Борис, обронив в горячке очки, как малый ребенок, торопил, хватал и тряс меня за плечо: «Здоровый черт! Как ты думаешь: гуменник или серый?» Я быстро подтаскивал якорем добычу, и по мере приближения к нам темно-серое пятно подбитой птицы становилось все светлее, а у самого берега превратилось в белоснежного лебедя.

Борис надвинул вязаную шапку на глаза и осел на болотную кочку. Разумеется, обхватив буйную голову руками, — что ему оставалось делать? Я стал говорить, что , мол, темно уже, туман... но он горестно махнул рукой: «Сволочь я слепая». Вздохнув, добавил: «И позорная».

Сохранить в тайне нечаянное злодейство было невозможно, а оставлять лебедя на съедение воронам — вдвойне стыдно, и я еле дотащил белую птицу из «Красной книги» в черный барак. Борис вернулся уже после того, как все легли спать.

Ну, ладно, дробь обратно в стволы не загонишь, но как быть дальше?

Слабыми оказались наши московские душонки, выручил вологжанин ягодник. «Не пропадать же добру, — рассудил он по-деревенски просто, -пуху нащиплю из него, лучше лебяжьего пуху нету, царские перины им набивали, чего брезговать?» Пуху.,, но пух-то ведь еще не сам лебедь, и что стало с ощипанным лебедем мы у вологжанина не спрашивали, а он нам не рассказывал.

На другой день Борис, чувствуя себя великим грешником, зачехлил ружье, а, вернувшись в Москву, запрятал «ижевку» в самый дальний угол. Уж и не знаю, сколькими собственноручно изготовленными на даче скворечниками хотел он загладить свою вину, хотя понимал, что даже целая стая выведенных в них веселых черненьких птичек не заменит одного белого, с грустным голосом лебедя.

С тех пор музыка жизни Бориса Медведева стала стихать, а неурядицы и беды растянулись длинной чередой: серьезно заболела жена, забуксовало замужество взрослой дочери, в один год умерла мать и погиб брат. В довершение ко всему окончательно развалился банно-прачечный институт, в котором работал Борис. Прекратились и веселые домашние сборища. Наш друг пошел вразнос и совершал немыслимые поступки: распродал большую библиотеку, раздарил направо и налево охотничью и походную амуницию, даже любимую байдарку. Лихорадочно метался в поисках денег, а потом и вовсе куда-то сгинул.

Загадка разрешилась, когда однажды я извлек из почтового ящика необычный, ненашенский конверт, надписанный русскими и английскими печатными буквами. Я быстро, пропуская слова и целые строчки прочитал письмо. Так... так... Наконец-то все ясно. Борис просил устроить коллективное чтение. Ладно, устрою, вот поеду с друзьями на охоту, там и зачитаю. Обнародую.

... И вот я снова на севере, в окружении приятелей-охотников, пора им узнать о судьбе Бориса Медведева.

В письме из Лос-Анджелеса Борис взахлеб, с подозрительным для его возраста восторгом, рассказывал об американской жизни, с анатомическими подробностями перечислял внутренности супермаркетов, сравнивал цены на форд моделей «Скорпио» и «Сьерра». От количества нулей кружилась голова и хотелось выругаться.

— Дальше, дальше читай, — нетерпеливо подгонял меня лучший лайчат-ник, — что у него в душе творится, какие сны по ночам снятся, с менталитетом как? Не мог же он за год опаскудиться, ведь тогда нашей «Птице-тройке», русской мечте хана!

Но дальше наш новый американский, а прежде старый русский друг радостно сообщал, как на удивление легко — «легче, чем когда-то в школе!» -дается ему английский язык. Еще дальше — о том, что он с удовольствием смотрит телепередачи и через пень-колоду читает все газеты подряд, — так проще запоминать незнакомые слова. Конечно, всем привет, не каждому в отдельности, а общий, коммунистический. Ах да, в конце письма с нелепыми писарскими завитушками было написано по-английски, наверное, что-то очень важное. Разобрали только два слова:

«Вологда» и «Гуд бай» — прощай, прощайте, по-нашему. Или — прости, простите? Если так, то за всю Вологду не скажем, а мы тебя, Борис, прощаем.

 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить