Халхадьян | Печать |
Оглавление
Халхадьян
Продолжение

Михаил Васильевич Булгаков

 

Халхадьян не восточная сладость и не армянская фамилия. Это название сопки в Хабаровском крае, отгороженной от Амура хребтом Синда Мурхен. С трех остальных сторон на многие километры простираются непроходимые болотные топи.

Левобережье низовий Амура совершенно безлюдно, и мне никогда в жизни не пришла бы в голову идея посетить дикий и угрюмый Халхадьян. Подозреваю, что подобная мысль вообще никого не посещала, во всяком случае, я нигде так и не обнаружил подробных описаний этих мест. Исследователей и путешественников всегда привлекал правый берег великой реки. Еще бы — Сихотэ-Алинь!

Как бы то ни было, августовским вечером я стоял у подножия одинокого, молчаливого Халхадьяна. Каменная гора под собственной тяжестью расползлась к своей подошве пологими склонами и внушала трепет.

Очутился я здесь не по своей воле: геодезисты редко работают там, где им хочется. В задании все подробно расписано: куда лететь, ехать, плыть, чаще — идти; что и как делать. «Какая противная профессия»,— подумает кто-то. А вот и нет, потому что во время работы поблизости нет не только начальства, рядом вообще никого нет. Месяц, два, три, иногда полгода, пока не закончится полевой сезон.

Работа наша по таежным меркам несложная. К примеру, Варлам Шаламов писал, что колымские каторжане попасть в бригаду топографов считали за великое благо. Впрочем, сдается мне, что под благом он подразумевал не работу геодезистов, а возможность очутиться в тайге без конвоя и собак, ну, и доппаек получить — лишний кусок хлеба.

Нас трое: два почерневших от солнца и грязи старших инженера и точно такой же водитель вездехода. Все трое с лицами, опухшими от гнуса, заросшими разбойничьими бородами, все трое облачены в выцветшие добела разодранные хламиды, громко называемые противоэнцефалитными костюмами. Да уж, костюмы...

Вертолет с запасом горючего прилетит через четыре дня, поэтому лагерь разбит основательно. Прочно закреплена палатка, промокший после сильного ливня скарб просторно развешен и разложен на кустах и кочках, заготовлены впрок дрова, а воды — залейся. Неподалеку от лагеря обнаружен небольшой безымянный ручей, наконец-то можно вдоволь, не экономя воду, поплескаться, соскоблить коросту с давно не мытых тел.

Моего напарника зовут Константин Морозов, в таежных делах он большой дока: за пятнадцать лет объехал и обошел Дальний Восток сначала вдоль, а потом и поперек, тонул и горел, плутал в тайге и хоронил погибших товарищей. Вездеходчик Володя Русаков приехал из Западной Сибири, из тамошней хилой теперь тайги, он заметно удивлен необузданностью, какой-то первобытной мощью тайги дальневосточной.

За три месяца, проведенных вместе, я пообтесался, научился ни в чем не отставать от своих спутников, но в душе они все равно продолжают считать меня столичным пижоном. Тут уж никуда не денешься, мне приходится разделять участь всех москвичей, оказавшихся в провинции. Что ж, наверное, это справедливая расплата за пренебрежительное отношение к «гостям столицы». И теперь мне частенько нужно доказывать, что я не совсем пропащий человек. Вот и сейчас, взяв двустволку и горсть патронов, я отправился к ручью, пообещав, что на ужин будет утиный бульон.

Топкие берега ручья совершенно лишены растительности, но это меня не смущает. Я уже успел привыкнуть к тому, что на Дальнем Востоке повадки зверей и птиц отличаются от поведения их европейских сородичей. К невзрачному ручью в любое время могут пожаловать и глупые утки, и беспечный, никого не боящийся медведь.

Я выбрал небольшой куст шагах в двадцати от воды, спрятался в него и, присев на кочку, стал ждать. Ожидание в таежном болоте правильнее назвать борьбой за существование. Хочет жить, а значит, если не съесть, то до последней капли выпить мою кровь гнусное комарье. Я тоже хочу жить и для этого должен беспрестанно махать руками, дергаться и браниться. Но если я буду вести борьбу такими методами, прощай утиный бульон, утки облетят размахивающее руками чудище за версту. И я не веду борьбу, а усилием воли заставляю себя верить в чудодейственную силу антикомариной жидкости.

В тот момент, когда не оставалось сил терпеть кровожадных насекомых, когда стало трудно различать границу ручья и берегов, на воду с шипящим свистом опустились две утки. Выстрел встряхнул меня, расколол тишину, вздыбил на ручье воду и погубил уток, но на кровососов не произвел ни малейшего впечатления. Но теперь — шалишь! Я вскакиваю с кочки, хлопаю-шлепаю руками по лицу, растираю по коже раздувшихся от крови комаров и вприпрыжку бегу к воде. Молниеносно хватаю два маленьких, еще теплых комочка (мать честная, это что ж за утки такие? Чирки?) и с гордым видом спешу к лагерю.

В котле уже что-то булькает, пенится, щипать добычу некогда, проще снять с птиц шкурки вместе с пером. Тут-то я обратил внимание на зубастые клювы уток. Что за птенцы птеродактиля? Крохали не крохали... До этого я никогда лутков не видел, но все-таки смекнул, что самый крохотный из крохалей и есть луток. Ну что ж, отведаем лутков.

Подозрение в сомнительных вкусовых качествах маленьких уточек зашевелилось во мне, когда от котла сначала слабо потянуло рыбешкой, а затем все явственней запахло настоящей ухой. Голод не тетка, и мои товарищи с молчаливым мужеством загремели ложками. Мужество не покидало их до отбоя, и только перед сном Русаков посоветовал мне не стрелять по птицам в темноте, добавив, что здесь водится много летучих мышей размером с чирка или чуть поменьше — с лутка.

Назавтра мне и Косте предстоял подъем на Халхадьян для точного определения геодезических координат вершины сопки, но даже крепкий и вязкий, как деготь, утренний чай не истребил во рту вкус птичьей ухи.

Прихватив с собой инструменты и сухой паек, мы медленно поднимались по склону. Миновали дубраву, сплошь изрытую кабанами, задрав головы, полюбовались огромными ильмами, густыми зарослями виноградника и лимонника, подивились обилию белых грибов, а через пару часов были на вершине Халхадьяна.

Воздушная дымка помешала нам быстро провести наблюдения на соседние ориентирные пункты, и, промучившись почти весь день, мы выполнили работу лишь к вечеру.

Спускаясь к лагерю, несколько раз поднимали рябчиков и слышали, как где-то в стороне от нас тяжело взлетали невидимые большие птицы. Но сегодня охота не входила в наши планы. Главное — работа. И теперь, когда она выполнена, впереди целых три свободных дня. Три! Кому еще не нравится работа геодезистов?

К лагерю мы возвращались в сумерках, и я в очередной раз поразился способности Морозова (ведь не зверь и не нанаец!) ориентироваться в нехоженой тайге. Колодины и циклопические выворотни то и дело преграждали путь, заставляли сворачивать, обходить их, кружиться на одном месте, но мой напарник упрямо продвигался вперед, и вскоре сквозь непролазную чащу замелькал крошечный огонек костра.

Володя суетился у огня и негромко напевал попурри из модных в те годы прилипчивых бамовских песенок. Заслышав наши шаги, он умолк, скромно присел поодаль на корягу и стал лениво обмахиваться роскошным опахалом из папоротника.

Нашему взору открывается идиллическая картина: рядом с костром в квадратном жестяном ведерке для машинного масла красуется огромная охапка лесных и болотных цветов. Ужин приготовлен загодя, начисто выскоблены миски и кружки. Аккуратно разложены на листьях-лопухах сухари и горстка окаменевших, извлеченных из загашника конфет «Цитрон». От всего веет приподнятым настроением повара и сообщает предстоящей трапезе торжественность.

Наш кулинар некоторое время наслаждается произведенным эффектом, затем берет черпак и широким жестом приглашает к столу.

Похлебку из консервированных щей, гречневой каши, белых грибов, тушенки и чего-то еще мы съели с большим, воодушевлением. Опорожнить котелок за один присест, даже трем мужикам, нелегко, надо оставить место и для второго блюда, но его нет. Первое блюдо одновременно и второе.

Кажется, что в переполненные желудки никакая еда не влезет, но чай, сдобренный ягодами лимонника, совсем не еда. Поэтому его можно выпить сколько угодно, хоть ведро. Нет, лучше полведра, а оставшийся, остывший за ночь, допить утром.

Секрет праздничного ужина открылся, когда Русаков как бы невзначай сказал, что нашел... женьшень. Время для этого сообщения он выбрал с таким расчетом, чтобы за едой мы не поперхнулись.

Володя подбросил в огонь хворост, залез под вездеход и достал оттуда перепачканную мазутом тряпицу. Выждав паузу, он при ярко разгоревшемся пламени развязал узелок.

Ожидая увидеть нечто необычное, я весь напрягся, но, взглянув на женьшень, чуть не рассмеялся: корень как корень, похож на небольшое кривое веретено желтоватого цвета с множеством мочалистых отростков.

— Как ты думаешь, Костя, граммов пятьдесят в нем будет? — спросил

Володя у Морозова.

И тут наш опытный таежник сплоховал. Он заявил, что никогда женьшень не видел. И насмешливо добавил: «А с чего ты взял, что это женьшень, может быть, это обычный хрен, какая-нибудь лесная разновидность дикого хрена, ты его на вкус попробуй».

Новоиспеченный корневщик опять полез под вездеход и извлек из-под него небольшой полуметровый стебель с разлапистыми листьями, увенчанный красивой розеткой красных ягод.

— Вот смотрите, вы видели где-нибудь такое растение?

Нет, такого не видели. Мы проехали сотни километров, избороздили весь Средний Амур, самые глухие его закоулки, нам встречались десятки различных таежных цветов, но все они примелькались и удивляли лишь при первой встрече. А потом снова попадались на глаза, иногда через неделю, через месяц, но попадались; часто — в несметных количествах. Тонкий стебель с красными ягодами мы не встречали ни разу, и это обстоятельство стало возбуждать наше любопытство, окутывая находку таинственностью.

А Володя продолжал рассказывать, что корень он нашел под ильмом, когда собирал грибы. Битых три часа он обшаривал лес вокруг найденного корня, но ничего похожего так и не нашел, кроме тех цветов, что украшали наш сегодняшний вечер.

Морозов неопределенно хихикнул. Володя снова подбросил в костер сухие сучья, а я, не отрывая взгляда от корня и стебля, лихорадочно ворошил в памяти все, что когда-нибудь слышал или читал о женьшене. В голове всплывали и исчезали обрывки книжных страниц о манзах, хунхузах, одичавших стариках корневщиках с суковатыми посохами, мудреные китайские слова: липие, синтие... Стоп! Это лее количество листьев на стебле. А сколько их у найденного корня? Четыре. Допустим...

Морозов, оказывается, тоже молчал не зря.

— Ну, вот что, ребята. Женьшень к северу от Хабаровска не растет, это я точно знаю и вообще никогда не слышал, чтобы здесь находили корень.

— А я, по-твоему, что нашел? — обиделся Русаков.— Кто его искал на Халхадьяне, ведь до Амура тридцать километров сплошных болот, как по мари доберешься сюда? А зимой, тю-тю, нет женьшеня! Скажи-ка лучше, какая у него цена, сколько он рубликов стоит?

Настал мой черед, я вспомнил, что это растение встречается только в кедровых лесах, а на Халхадьяне ни одного кедра нет.

Володя сразу же сник и забросил найденный корень в кусты. На сегодня легенд хватит. Пора спать, утро вечера мудренее.

Когда я уже начал дремать, рядом заворочался Морозов и тихо сказал, что лет сто назад на Халхадьяне рос кедр.

— Видели на сопке большие зеленые кочки? Одну из них я пнул ногой, необычная кочка-то, очень похоже, что это старые, почему-то не сгнившие пни кедра. И все остальные кочки такие же. Выходит, кедрач сгорел, а на его месте вырос лиственный лес, ну, елочки маленькие кое-где. А корни женьшеня при пожаре могли уцелеть. Спокойной ночи.

Володя тут же перестал храпеть, выскочил из палатки, разыскал выброшенный корень и спрятал его под голову.

Сон был неспокойный, хотелось хотя бы мысленно приблизить завтрашний день, чтобы сразу же залезть на сопку. Я и предлог, как мне казалось, придумал удачный. Мол, извиняюсь, ребята, за давешнюю птичью уху. Угощу вас, дорогие мои, вкуснющими рябчиками. И не отказывайтесь, угощу!

На следующий день друзья без энтузиазма выслушали предложенное мной изысканное меню. «Валяй,— сказал Морозов,— мы тоже поблизости погуляем, а то гнус совсем заест, на ходу-то он не так донимает».

Какое хамство! Они даже не удосужились замаскировать свои планы. Что ж, посмотрим, кто из нас настоящий следопыт...

Почти половину дня я выписывал немыслимые зигзаги и кренделя по Халхадьяну, обшаривал квадратно-гнездовым способом самые, на мой взгляд, рябчиковые... тьфу ты, женьшеневые, конечно, места. Я воображал себя Пржевальским, Дерсу Узалой и Злым духом Ямбуя одновременно, пару раз даже осенил себя крестным знамением, но тщетно. В конце концов согласился на выводок рябчиков, но и их разыскать не удалось.

С досады я стал пинать ногами попадающиеся на глаза зеленые кочки. Действительно, нутро у них было какое-то древесноволокнистое, а уж кедровое оно или еловое — не разберешь, одна труха и гниль.

Халхадьян обширен, все его потаенные закоулки и за неделю не обыщешь. Сюда бы роту солдат, а лучше батальон, и чтобы дать им строгий приказ: прочесать все до последнего сантиметрика, в армии-то приказы не обсуждаются...

Я почти отчаялся и решил спускаться с сопки, когда из-под моего сапога выбежали темные, похожие на обычных трехмесячных цыплят птицы. Одна из них удирать не стала, а, вспорхнув, села в нескольких шагах от меня на нижнюю ветку березы. Дикуша!

Не помню, существовал ли тогда нынешний запрет на охоту за дикушей, но если нет, то у меня все равно не поднялась бы рука стрелять в редкую птицу, по-дружески усевшуюся рядом со мной. Кому пришло в голову назвать ее дикушей? Иная домашняя птица (гусь, например) предпочитает держаться от чужого человека на более почтительном расстоянии, чем доверчивая дикуша. Конечно, руками ее не изловишь, но при известной сноровке птице молено надеть на шею петлю, прикрепленную к длинной палке. Вот только не знаю, как называется или назывался этот не слишком остроумный способ охоты: «надевание петли на шею»? Брр... Охотнику с такой снастью я руки не подам.

До вершины сопки совсем немного, вчера я уже побывал на ней, и новый штурм высоты не входил в мои планы. Но когда вершина так близко, трудно удержаться от соблазна и не покорить еще раз скромный, не значащийся в альпинистских святцах пик. Ведь именно с него открываются пейзажи, которые из болота никогда не увидишь. А женьшень...

Черт с ним, с женьшенем, не корневщик же я в самом деле! Ну, не нашел, что поделаешь.

На самой маковке Халхадьяна — крошечном каменном пупке — нагромождения скальных пород и отдельных камней образовали причудливые очертания допотопных чудовищ и животных. Странно, но днем раньше я не обратил на них внимания. Неподвиясные звери и птицы навечно застыли в различных позах: изготовившийся к решительному броску лев, скрученный бухтой огромных колец удав, а на нем восседает настороженно вытянувшая шею каменная птица, удивительно напоминающая глухаря. Кстати, здешний его подвид так и называется — каменный.

Глухарь вдруг с грохотом срывается с каменного удава и неторопливо, как бы с ленцой летит над деревьями по склону сопки. Я успеваю сорвать с плеча ружье и дважды выстрелить вслед улетающему охотничьему счастью. Заряды мелкой дроби, приготовленные для рябчиков, глухарю нипочем, и он все летит и летит над лесом до тех пор, пока я не теряю его из виду. Но какой же охотник так запросто, за здорово живешь упустит птицу счастья? Я отчаянно подпрыгиваю и успеваю заметить, что глухарь, мягко взмахнув крыльями, уселся на высоченную лиственницу. Вот тебе раз. Так же, как и кедр, за два дня мне ни разу не попадалось на глаза это в общем-то заурядное для Дальнего Востока дерево. «Затерянный мир», да и только: женьшень, дикуша, лимонник с виноградом, теперь еще и лиственница в единственном экземпляре откуда-то взялась.

Сколько времени просидит на дереве глухарь, известно одному Богу, но скорее всего у Всевышнего столько забот, что и он этого не знает. Эх, чуть пораньше бы догадаться, что за загадочные большие птицы «тяжело поднимались где-то в стороне».

Нас разделяют двести метров, не больше. Половину пути я преодолеваю, не разбирая дороги (а откуда бы ей здесь взяться?), бегу вниз сломя голову, не таясь. Надо во что бы то ни стало преодолеть как можно скорее первые сто метров.

За руки, за ноги и ружье цепляются переплетенные лианами кусты, ветки, и я падаю в них со всего маху, плашмя. Зеленый матрац мягко пружинит, в непредвиденной обстановке есть даже что-то приятное, во всяком случае, можно перевести дух.

После очередного падения, когда затея стала казаться бессмысленной, я поднял голову и увидел слева от себя просвет. Раздвинул кусты, стал внимательно осматриваться — вот же она, лиственница! И глухарь никуда не улетел, сидит себе на дереве, родимый. До лиственницы шагов шестьдесят, но через открытую поляну к ней не подойти.

В боковых ячейках патронташа хранятся мощные патроны с первым номером — крупными свинцовыми шариками диаметром 4 миллиметра. В одном патроне двенадцатого калибра таких дробин больше полусотни. Страшные заряды дождались своего часа: смертельная сеть из маленьких круглых пуль должна накрыть глухаря непременно. Осталось выбрать на ближнем дереве удобный сучок и опустить на него подрагивающие стволы.

Сразу же после выстрела глухарь исчез. Я понял, куда он делся, только через несколько мгновений, потому что, слетев с макушки лиственницы, птица, не взмахивая крыльями, стала планировать прямо на меня. Наконец я ее увидел, и второй выстрел поставил точку в нашем единоборстве. Глухарь не упал на землю, а не останавливаясь, как подбитый самолет, со всего лёта врезался в крону стоящего за моей спиной дерева. И тут же стал грузно падать, переваливаясь с ветки на ветку, пока не застрял в развилке березы. Между прочим, тоже каменной, есть и такая в дальневосточной тайге.

Дело сделано, охота закончена — до застрявшего в развилке глухаря можно дотянуться палкой. Я сбросил с плеч рюкзак, вылил на голову и руки целый пузырек антикомариной жидкости и разлегся на траве. Медленно обламывая листья щекочущего лицо папоротника, потягивал папиросу и глядел на глухаря. Раскрытым крылом птица зацепилась за основание толстого сука, свесилась безжизненным телом вдоль ствола и никуда улететь уже не могла. Никуда не денется и каменная береза. Теперь надо срубить длинную жердь и слегка подтолкнуть глухаря. Что ни говори, а все-таки я не последний пижон.

...Топор вошел в ногу чуть ниже коленного сустава, но не в мышцы, а в кость, в то место, где она прикрыта только кожей. Угол атаки оказался таким, что лезвие вонзилось точно так же, как бывает, когда делают зарубку на дереве.

На топоре крови не было, но в голенище сапога появилась прорезь. Боли я не ощутил и срубленной жердиной достал-таки с дерева злополучного глухаря.

Уже спрятав топор и добычу в рюкзак, я почувствовал острую боль и услышал в сапоге странное хлюпанье, от стопы до колена левая нога словно погрузилась во что-то горячее. Я сел на выворотень, стянул сапог и вылил из него стакан или полтора крови. Рана белела надрубленной костью и была длиной около двух сантиметров.

Всему, что происходило потом, меня никто никогда не учил, но сделал я все правильно: отхватил топором голенище сапога, лямки от рюкзака и рукав своего противоэнцефалитного костюма. Сыромятными лямками-ремнями крепко перетянул бедро, а рукав распластал на ленты и перебинтовал ими рану. Пошел в дело и ружейный погон. На раненую ногу можно было опираться, от сердца отлегло, и я побрел по склону Халхадьяна. Стянутые мышцы быстро онемели, нога плохо сгибалась в колене, и ее приходилось волочить будто чужую, выпутывать из густой травы и кустарника. Вооружившись дрыном, я все же кое-как ковылял, благо путь мой лежал под гору.

Проклиная глухаря и свою нерадивость, я медленно тащился в сторону лагеря, но боль не проходила. Обычная усталость, постепенно превращаясь в слабость, усиливалась, грозила перерасти в безразличие. Нужен отдых, но короткий, потому что кровь все еще сочилась из раны. Я остановился и присел.

В пяти шагах от меня, укрытый тенью липы, одиноко стоял уже знакомый мне прямой зеленый стебель с розеткой красных ягод. Нашел, нашел корень!

Отломив розетку и сунув ее в карман, я привалился спиной к липе, закрыл глаза и представил себя корневщиком — искателем женьшеня, пробирающимся таежными тропами по горным хребтам и распадкам. Лишь узкому кругу посвященных известен смысл тайных знаков и затесей на деревьях вдоль троп...



 

Добавить комментарий

Уважаемые пользователи!
Данное сообщение адресовано, в первую очередь, тем, кто собирается оставить комментарий в разделе "Наши авторы" - данный раздел создан исключительно для размещения справочной информации об авторах, когда-либо публиковавшихся на страницах альманаха, а никак не для связи с этими людьми. Большинство из них никогда не посещали наш сайт и писать им сообщения в комментариях к их биографиям абсолютно бессмысленно.
И для всех хочу добавить, что автопубликация комментариев возможна только для зарегистрированных пользователей. Это означает, что если Вы оставили свой комментарий не пройдя регистрацию на сайте, то Ваше сообщение не будет опубликовано без одобрения администрации ресурса.
Спасибо за понимание,
администрация сайта альманаха "Охотничьи просторы"

Защитный код
Обновить